Ни звуков здесь, ни красок, ни движенья —

Жизнь отошла — и, покорясь судьбе,

В каком-то забытьи изнеможенья

Здесь человек лишь снится сам себе.

Как свет дневной, его тускнеют взоры,

Не верит он, хоть видел их вчера,

Что есть края, где радужные горы

В лазурные глядятся озера…

«Радужные горы», Женевское озеро — словно и вправду все это приснилось. И Париж, и Больяско, Швейцария, Америка, Бельгия… Путь из Брюсселя в Москву лежал через Берлин, где пришлось присутствовать на репетициях «Божественной поэмы». Оскар Фрид давно восторгался этой вещью и теперь исполнил ее с блеском. Но русская равнина, но бледное солнце, на которое наползает муть… «Здесь человек лишь снится сам себе…» Что ждет его в России? Какая жизнь «приснится» ему здесь? Не остынут ли в зимнем этом сне все пламенные мечты и чаяния?

Отзвуки его победной музыки с недавнего берлинского концерта боролись в душе с минутными сомнениями. Успел ли он услышать отклики удивленных берлинских обозревателей? «В высшей степени своеобразное произведение… композитор не только устремляется ввысь, но и действительно способен возлегать… Он идет собственной дорогой, и когда все-таки невольно вступает на пути Вагнера и других, то тотчас же, опомнившись, возвращается к желанной самостоятельности… необычайно смел этот русский композитор… Скрябин — личность, и своей Третьей симфонией обещает стать личностью выдающейся».

Да, все схватывали новизну. Могли восторгаться, могли сомневаться: но как отрицать «особость», «необычность», «неожиданность» его музыки?

Русский снег лежал ровно, однообразно. Небо подернулось серой мутью. Здесь пока неясны были ни судьба его творчества, ни его личная судьба. Как встретят в Москве Татьяну Федоровну? За конечное торжество своих произведений можно было не беспокоиться, но положение жены, семьи, его собственное положение будили тревожные предчувствия.

Он знал: его не забыли в России. Здесь помнилось и ошеломляющее впечатление от петербургской премьеры «Божественной поэмы» в феврале 1906-го. Помнились концерты пианистов, игравших Скрябина. Помнились и отклики на эти концерты. О нем — пусть не часто — но писали критики, с мнением которых считались. В общем тоне статей преобладало сомнение, но все же — то там, то здесь — прорывалось и чувство восхищения.

Да, но радовались старому. Когда еще была написана его наивная 1-я соната, — и вот услышал критик Тимофеев, расхвалил: «Выдающееся произведение». И сколько в таких восторгах было чепухи! Про автора Тимофеев заметил, что его «звуковое миросозерцание» близко «шопеновскому». И это когда уже готов был «Экстаз»!

Многие теперь снова будут ждать «шопеновское», а услышат совсем иное… Все-таки сколь кстати прозвучал прошлогодний отзыв Лядова, брошенный одному из газетчиков: «Я считаю Скрябина самым выдающимся композитором из тысячи модернистов не только России, но и всего Запада».

Нет, и за нынешний приезд вряд ли стоило беспокоиться. Его играли в Москве, Петербурге, Новгороде, Казани, Саратове, Одессе. Слышали недавно 5-ю сонату. Мейчик заставил ее услышать. И Энгель почувствовал ее силу, ее ослепительную новизну, о чем и написал в «Русских ведомостях». И Крейн в «Голосе Москвы» сказал о ней весьма торжественно: «Совершенно новая эра в творчестве Скрябина и в музыке вообще…»

И не только Марк Мейчик готовил этот приезд. Его исполняли И. Гофман, К. Игумнов, А. Гольденвейзер, Л. Николаев. Исполняла его и Вера Ивановна… Тогда, в 1906-м, он готовил ее к концертам, проходил с ней программу и… надеялся на скорый развод, на дружеские отношения. А Вера вдруг заупрямилась, стала упорствовать, — ни развода, ни дружбы. Таня во всех бедах винила ее. И правда: «незаконность» их союза мешала на каждом шагу, и когда снимаешь номер в гостинице — двусмысленность, и Америку пришлось так спешно покинуть, что все надежды заработать денег разом рухнули. Сначала он раздражался. Потом начал сердиться. Вера превращалась во врага…

16 октября 1908 года Вера Ивановна выступила в Малом зале Московской консерватории. 30 ноября повторила программу в Малом зале консерватории Петербургской. Играла и поздние вещи — «Мечты», «Хрупкость», «Загадку»… Знал ли Скрябин об этих концертах? Что мог думать о них? Она заставила писать о его музыке. Критики заговорили о его ритмах, темпах, гармонии. Об «утонченнейших движениях чувства и страсти», о «своевольных каскадах звуков», «причудливой эскизности» и главное — о красоте этой музыки. Но заговорили и о ней, о Вере Скрябиной, которая «самоотверженно» исполняет композитора Скрябина. «…Скромно и сознательно отодвигающая на второй план свое личное я во имя той музыки, которую она взялась пропагандировать…» — в этих строчках Коломийцева был очевидный намек на его, Скрябина, семейную жизнь. «…Во всем характере ее исполнения есть что-то удивительно симпатичное, что-то простое, чистое, целомудренное, действующее облагораживающим и оздоровляющим образом на некоторые скрябинские эксцессы». Такая заметка с «эксцессами», попадись она на глаза Татьяне Федоровне, могла приобрести очертания скандала.

На счастье, в Берлине они встретились с четой Кусевицких, возвращались вместе. Деловая собранность Сергея Александровича отвлекала от забот и минутных сомнений. И о гостинице можно было не думать: Кусевицкие пригласили их в свой особняк в Малом Глазовском переулке.

* * *

…Не только композитор мог испытывать тревогу от встречи с родной Москвой. В семью Монигетти приезд Скрябина тоже внес беспокойство. Забыть то страшное письмо из Женевы было нелегко. Тем более что недавно у них побывала Вера Ивановна, с которой они дружили, и долго и горестно рассказывала о своем «неверном муже»: денег у Александра Николаевича нет, да он и никогда не умел зарабатывать, сами знаете — с детства был обеспечен и так обожаем бабкой и тетей, которые ничего для него не жалели, потому и привык жить в мечтах, в мире звуков, — какой уж там «отец семейства»! А теперь — нужда, семья немаленькая, приходится размениваться на мелочи, сочинять вещи более «ходкие». Их совместное житье с той принесло Александру Николаевичу за границей уже немало неприятностей. Ей никуда и ходу нет. А вы знаете, как эта «весталка» честолюбива! И все свои неудачи вымещает на Саше. Так, внушила ему, что он во всем виноват, что коварно увлек ее, а теперь она не может получить то, чего достойна: обеспеченную и спокойную жизнь, положение в обществе. Ведь она же, видите ли, пожертвовала всем: своими талантами, свободой, честью, красотой…

«Пожертвовала» эта злобная «весталка» именно Сашиным благополучием, его семьей, его творчеством — именно это сквозило за горькими словами исповеди Веры Ивановны.

Старенькая Елизавета Алексеевна, так привязавшаяся к Верочке, и сестры — Ольга и Зинаида Ивановны — слушали с болью в сердце, как страдает Саша, как старается загладить любое раздражение Татьяны Федоровны, как со своим хрупким здоровьем выматывает из себя последние жилы, чтобы хоть немного заработать… Но как же он мог оказаться таким безвольным! Оставить жену и детей… И какое иезуитство со стороны той; ведь ее с таким добром приняли в доме…