– Хотелось бы хоть один рудник устроить, как следует! А вот пойдите же, не дают! Вечные истории.

– Но ведь у вас два рудника, в которых работают каторжане: Владимирский и Александровский. В Александровском бунтов не бывает?

– В Александровском - нет.

Бог знает, словно какой-то особенный сорт каторжников. Какая-то прямо тайна. Тайна, впрочем, обнаружилась очень просто.

За несколько дней до моего отъезда с Сахалина, господин М. объявил мне при встрече:

– На Владимирском руднике бунт. На этот раз уж совсем настоящий бунт. Не хотят грузить пароход! Я буду требовать для усмирения солдат! Пусть этих негодяев перепорют.

Дело, к счастью, как-то уладилось без порок и усмирения: японский пароход "Яеяма-Мару" был нагружен углем, и я благополучно отплыл на нем с Сахалина. Дорогой сопровождающий груз угля похвастался мне:

– Как скоро нагрузили! А? Пароход зафрахтован у японцев посуточно. Какую я экономию сделал, нагрузив его так скоро!

Похвастаться, действительно, было чем: пароход был нагружен изумительно быстро.

– Но как же вы это сделали?

– Там человечек один есть, надзиратель, - удивительно, ловкий и дельный малый. Я ему дал красненькую, он и заставил каторжан приналечь. И в рабочие и не в рабочие часы грузили. Ведь от него все зависит. Тут на Сахалине все от надзирателей зависит.

Вот где была причина Владимирских "бунтов".

На том же Владимирском руднике интересен другой надзиратель, Кононбеков, из бывших каторжников. Он - кавказец, сослан за убийство в запальчивости, во время ссоры.

– Пустая ссора была!
– улыбаясь, говорит красавец Кононбеков.
– Да я шибко горачий кровь имею.

На Сахалине он герой: он убил беглого каторжника Пащенка. За Пащенком числилось тридцать два убийства. Его побег из кандальной тюрьмы, с откованием от тачки, поверг в ужас весь Сахалин. Кононбеков его застрелил, и надо видеть, с каким наслаждением рассказывал Кононбеков, как он убивал. Как горят при этом его глаза.

– Шел вот тут, по горке. Ружье имел. Ходил, нет ли беглых? Я горкой иду, а внизу шу-шу-шу в кустах. Я приложился, - трах! Только вскрикнуло. Из кустов человек побег. Я думал, промах давал.

Бросился в кусты, а там человек корчится. Как попал! Голову насквозь! А из него кровь, кровь, кровь...

Бежавший из кустов был товарищ Пащенка, Широколобов.

– Как же ты - так и стрелял без предупреждения? Ни слова не говоря?

– Зачем говорить? Прямо стрелял!

– И ты часто ходишь так?

– Каждый день хожу: нет ли беглых? Беглый - стрелять.

Словно на охоту.

Интересен уголок, в котором живет Кононбеков. Идеальной чистоты кровать. Над кроватью лубочные картины: охота на тигра, лев, раздирающий антилопу, сражение японцев с китайцами. Издали - одни красные пятна. Кровь на картинах так и льет ручьем.

– Покупал?

– Покупал. Самые мои любимые картины.

– О чем там толкует Кононбеков с арестантами?
– спросил я как-то надзирателя, берущего по десять рублей за "скорую нагрузку".

– О чем ему больше разговаривать! Рассказывает, небось, как он "у себя на Кавказе" убил или как Пащенка застрелил. Больше он ни о чем не говорит. Пустой человек!
– махнул рукой практичный надзиратель.

У этого Кононбекова какая-то мания к убийству, к крови.

И под руководством таких-то людей должно совершаться нравственное "возрождение" ссыльных!

В их руках судьба каторги.

– Но чего же смотрят господа сахалинские служащие?

Нужно прежде всего знать, из кого на девять десятых состоит контингент этих служащих.

Самое слово "закон" приводит таких господ в исступление прямо невероятное.

– Закон...
– упоминает каторжник.

– А?! Ты бунтовать!
– топает ногами служащий.

Нет ничего удивительного, что на Сахалине нет слова более ругательного, чем слово "гуманный".

Мы беседовали как-то с одним сахалинским землемером об одном из докторов.

– Гуманный человек!
– отозвался землемер.

– Вот, вот!
– обрадовался я, что нашел единомышленника.
– Не правда ли, именно гуманный человек!

– Верно! Гуманный. Гуманничает только. А нешто с каторгой так можно? Вообще не человек, а дрянь!

Мы говорили на разных языках.

Гуманничает!
– это слово звучит полупрезрением, полуобвинением в том, что человек "распускает каторгу", и для сахалинского служащего нет обвинения страшнее, как то, что он "Гуманничает".

– Откуда они взяли, будто я какой-то "гуманный"!
– оправдываются эти добрые люди.

Бестужев, о котором я рассказывал в "свободных людях Сахалина", был первым служащим, с которым я столкнулся на Сахалине. Последним из служащих, с которым мне пришлось столкнуться при отъезде с Сахалина, был господин П. Ко мне явилась его жена.