Голос его оставался все таким же умиротворяюще ровным, как у проповедника:

– Я не сделаю тебя рабыней, Пантера. На острове хватает прислуги. Я не сделаю тебя и наложницей. В сущности, что есть обладание женщиной? Как ни назови - грехом ли, наслаждением ли,- они доступны миллионам. То же, что произойдет с вами, в силах проделать лишь я один. Я отобрал зерна, взрастил плоды, и теперь не найдется силы, которая помешала бы мне их проглотить. А мои ребятки присмотрят, чтобы вы не смошенничали и не отправились к праотцам раньше намеченного срока. Однажды они проявили беспечность и лишили меня прекрасного экземпляра Дикой Серны...

– Мистер Голдинг, позвольте мне присутствовать на завтрашней охоте, неожиданно для самого себя перебил я старика, повинуясь некоему, еще смутно зреющему в сознании замыслу.

Во взгляде Голдинга вспыхнула подозрительность:

– Зачем тебе это, Гепард?

– Хочу поглядеть, как вы станете выслеживать Буйвола, - произнес я как можно равнодушнее, - возможно, мне удастся учесть его оплошности и подольше поводить вас за нос. Чем хитроумнее дичь, тем увлекательней охота, не так ли?

Голдинг отозвался не сразу. И когда заговорил, подозрительность не погасла в его глазах:

– Браво, Гепард. Кажется, я тебя недооценил. Ты примешь участие в охоте. Но учти, если ты что-то задумал...
– Глаза старика сузились.

– Значит, меня вы ухлопаете завтра?
– вдруг спросил Буйвол, хитровато прищурившись.- А если нет?

Вопрос прозвучал неожиданно, и в первый момент Голдинг даже не нашелся, что ответить. Когда же он переварил сказанное уголовником, то расхохотался.

– Если я не выслежу тебя завтра, дурья твоя башка,- выговорил он сквозь смех, - то отпущу на все четыре стороны.

Буйвол кивнул, усмехнувшись каким-то своим мыслям.

...Всю ночь я не смог сомкнуть глаз.

Линда тихо плакала в своем углу. Буйвол приканчивал содержимое бара. Его увели еще затемно.

Сразу после завтрака охранники втолкнули меня в машину. Открытый вездеход с Голдингом и его телохранителями следовал впереди. Вскоре машины приблизились к саванне и остановились.

Голдинг вышел, разминая затекшие кисти рук, и, увидев старика вблизи, я поразился тому, как он одет.

Мундир черного цвета, фуражка с высокой тульей и эмблемой в виде черепа, Железный крест у нагрудного кармана. На переброшенном через плечо ремешке поблескивал автомат времен второй мировой войны, впрочем, казавшийся совершенно новым.

– Хайль!
– лениво протянул он, перехватив мой взгляд.
– Вас удивляет эта амуниция, господин смертник? Ничего не поделаешь, я к ней привык более сорока лет назад, когда служил в одном из концентрационных лагерей в центре Европы. В то блаженное время,- нотки мечтательности появились в его голосе,- жизнь имела свой цвет, вкус, запах, не то, что теперь. Сколько людей мы тогда убили!.. Десятки корчились в газенвагенах, сотни падали под пулями, тысячи пылали в печи. В той легкости, с которой мы превращали тысячи мужчин, женщин, детей в груды трупов и пепла, было известное кощунство...

Джек Кроу умолк, рассеянно отхлебнул давно остывший кофе, затем заговорил снова:

– Когда Голдинг произнес эту фразу, мне показалось, что сейчас, наконец, из его уст вырвутся слова элементарной жалости, сострадания. Но старик подразумевал нечто иное.

– Разве не кощунство,- продолжал он,- превращать высокое искусство казни в ремесло, в монотонные будни? Немыслимое дело заглянуть в глаза каждому из тех тысяч, которые бесконечной вереницей тянулись в крематорий. А мне хотелось непременно заглянуть в глаза каждому. Чтобы увидеть, как трепещет в них умирающая душа. Чтобы ощутить высшую власть - власть лишить жизни. О, я до сих пор помню этот восхитительный свет смерти в глазах обреченных!
– воскликнул старик.- Иногда я выбирал из очереди в чистилище (так мы именовали печь) одного или двух, отводил в сторону и объяснял, что они попали в лагерь по ошибке, что сейчас им выдадут вещи и отпустят. Их действительно отправляли в канцелярию, вручали документы, одежду. А когда они приходили в себя после радостного шока и готовы были целовать мне сапоги, я подводил их не к воротам, а к той же очереди в никуда. Разве можно забыть, какие у них были глаза.

– Палач!
– вырвалось у меня.

Он лишь рассмеялся, коротко и беззлобно, словно услыхав на диво безыскусный комплимент.

– Палач, - произнес назидательно,- профессия ничем не хуже остальных. Уже много веков тому без нее нельзя было обойтись. И тогда, свыше сорока лет назад, тоже. Любая профессия рождает какие-то вкусы, привязанности. Я привык убивать. "Каждому - свое" - было написано на воротах лагеря. "Каждому - свое" - начертано у входа в мою резиденцию.

– Это прошлое, Голдинг, прошлое!
– крикнул я.- И оно не вернется, как бы вы за него не цеплялись.

– Я такой же Голдинг, как ты Гепард!
– На этот раз обычная невозмутимость изменила старику, его слова зазвучали резко, как удары хлыста.- Я купил новое имя, и у меня хватит денег, чтобы купить прошлое, по крайней мере для себя. Прошлое будет жить, покуда такие, как я, запомни, покуда мы в состоянии оплатить свои давние и новые грехи.

Однако, - Голдинг взглянул на часы,- я заболтался с тобой, пора уже прикончить этого болвана.