— Спасибо вам за службу! — генерал пожал им руки. — Молодцы! Все бы так сражались. Вам, Николай Михайлович, особо, — он вперил взгляд в Несвицкого. — И за уничтоженных немецких диверсантов, и за работу в госпитале. Большую вы беду предотвратили. Я с удовольствием подписал представление на награждение вас и рядового Гулого орденами Святого Георгия Победоносца. Полагаю, что главнокомандующий не откажет.

— Благодарю, — сказал Несвицкий.

И тут вылезла Светлана. Она и оператор с камерой снимали церемонию и, когда начальство подошло к героям, немедленно присоединилась к ним.

— Николай Михайлович, — журналистка вытянула руку с микрофоном. — Что скажете, узнав о своем представлении к ордену Георгия?

Пафосных слов Несвицкий не любил, поэтому пожал плечами:

— Знаете, как в песне. Солдат в атаку шел не за наградой, но велика награды той цена, — процитировал он.

— Я не знаю этой песни, — удивилась журналистка.

— И я не слышал, — подключился генерал. — Так, может быть, споешь?

— Здесь? Сейчас? — удивился Николай.

— Почему б и нет? — ответил генерал. — Спой, сынок!

— Хорошо, — кивнул Несвицкий после заминки. Может, после этого отстанут?

Была война, но мы пришли живыми,

Чтоб новой жизни сеять семена.

Во имя павших и живых во имя:

Фронтовики,

наденьте ордена!.. [1]

Эту песню они с друзьями любили в прошлой жизни. Собирались в День Победы, надевали пиджаки и кители с наградами, поднимали рюмки и, выпив, затягивали песню, посвященную другому поколению, но не растратившей своего значения и для последующих. Не очень-то их жаловали поначалу — офицеров, вернувшихся «из-за речки», и участников других конфликтов. С годами за праздничным столом друзей собиралось все меньше, наступил день, когда Несвицкий сел за него один. И тоже спел. Но если тогда его слабый, старческий голос звучал тихо и еле слышно, то сейчас, молодой и звонкий, взмыл над притихшим кладбищем. Люди, тянувшие к выходу, стали останавливаться и оборачиваться.

Мои друзья лежат в могилах братских.

Нам не забыть родные имена.

Во имя вдов и матерей солдатских,

Фронтовики,

наденьте ордена!

— Волхв, волхв поет, — прошелестело по толпе.

— Тот самый?

— Да!

Люди развернулись и окружили генерала и офицеров, слушавших певца.

Солдат в атаку шел не за награду,

Но велика награды той цена.

Во имя чести воинской и правды,

Фронтовики,

наденьте ордена!..

Николай смолк и посмотрел на слушателей. Глаза у генерала подозрительно блестели, а у журналистки слезы прочертили влажные дорожки на напудренном лице. Все молчали, глядя на него.

— Извините, если что не так, — сказал Несвицкий. — Но меня просили спеть…

— Сынок!

Генерал шагнул вперед и крепко обнял. Отпустив, повернулся и пошел к своей машине. Все вокруг загомонили и стали пробиваться ближе к волхву. Николая обнимали, жали ему руку, плачущие женщины целовали его в щеку.

— Что вы? Что вы? — смущенно говорил он.

В ответ летело:

— Храни тебя Господь! Не только нам помог, но мужиков погибших не забыл. Пришел и спел над их могилами…

Светлана чувствовала, как спине бегут мурашки. Ей повезло невероятно: стать свидетелем редчайшего события — старинной тризны. Любой, кто изучал историю, прекрасно знает, как их проводили. У кургана, насыпанного над погибшими дружинниками, стояли воины, а волхвы пели, прославляя доблесть павших. Легенда из седых времен… Правда, говорили, что такое изредка и ныне практикуется в семьях родовых, но журналисты их обрядов не видели — аристократы не допускали к тризне посторонних. А Несвицкий пришел и спел. И для кого? Обычных ополченцев! Неудивительно, что родственники павших так благодарны…

Она перевела свой взгляд на оператора. Тот снимал. «Только бы аккумуляторы в камере не сели! — подумала Светлана. — Это будет не репортаж, а бомба! Имперцы точно у себя покажут, да и в Западной Европе посмотрят обязательно. У них такого нет. Пусть знают наших!..»

Начальник канцелярии правителя республики переступил порог и замер.

— Проходи, Егор Петрович, — кивнул ему правитель и указал на стул перед своим столом. — Присаживайся.

Егор Петрович подчинился. Пока он шел, правитель продолжал читать лежавшую на столе бумагу. Начальник сел и стал ждать, пока закончит. Правитель, в обиходе — главнокомандующий (так его предпочитали звать), читал внимательно, хмуря брови на аристократическом лице, хотя происхождением он был из семьи шахтера, о чем говорила и обычная фамилия Качура. Но красив: высокий, стройный, обаятельный, он нравился не только женщинам, но и мужчинам, пробуждая в тех почтение. Злые языки шептали, что его избрали главнокомандующим из-за внешности. Мол, в Собрании Республики много женщин-депутатов, вот они и проголосовали. Но Егор Петрович знал, что это ложь. Георгий Станиславович Качура был человеком умным, отважным и решительным. В прошлом офицер, начавший службу в армии империи, уволившись в запас, он проявил себя великолепным организатором. Успешно занимался бизнесом, став состоятельным предпринимателем. Но после отделения республики от Славии, бросил дело и возглавил отряды ополченцев. Под его началом вчерашние шахтеры со сталеварами разгромили брошенные на подавление «мятежников» войска карателей. Качуре удалось договориться о помощи со стороны империи. Это было невероятно сложно: в окружении царя преобладали люди, с неприязнью относившиеся к самопровозглашенному образованию. Дескать, десятилетиями спокойно относились к пребыванию под властью Борисфена, а сейчас вдруг взяли и взбрыкнули. Сепаратисты, мать их! С чего им помогать? Но Качура сумел переубедить царя…

— Что у тебя, Егор Петрович? — спросил правитель, отложив бумагу.

— В соответствии с возложенными на меня обязанностями провел проверку представленных на награждение орденами Георгия Победоносца Несвицкого и Гулого, — сообщил начальник канцелярии.

— Есть вопросы?

— В отношении Несвицкого.

— Докладывай! — кивнул Качура.

— Вчера похоронили погибших ополченцев. Телевидение сняло репортаж.

— Видел в новостях, — кивнул правитель. — Волхв спел на похоронах поминальную, превратив их в тризну. От сердца пел! Меня пробрало до печенок.