Все это понял Петр Иванович Горчаков, запоздало осознавший свою ошибку – да сделать воевода уже ничего не смог. На его глазах в считанные мгновения погибло более двух сотен детей боярских; уцелевшие же всадники развернули лошадей и бросились наутек, подгоняя скакунов нагайками… Но сам младший воевода, чья взыгравшая гордость стоила жизни десяткам ратников, предпочел смерть бесчестью – и развернул своего дорогого, рослого жеребца навстречу ляхам!

Вся жизнь Петра Ивановича прошла на ратной службе – и промелькнула перед глазами уже убеленного сединой воеводы в одно мгновенье. Война со шведами при государе Федоре Иоанновиче, штурмы Копорье и Яма – а затем беспокойная Сибирь, Урал, воеводство в Чердыни… Лесная война с вогулами, пленения князя их Аблегирима… А затем мятеж Болотникова – и вот, наконец, Смоленск.

И летящие навстречу крылатые польские гусары...

Умелый наездник, Петр Иванович направил своего скакуна влево от летящего навстречу ляха – под бьющую правую руку! Оба всадника ударили разом; русич успел наклонить голову, подставив под лезвие вражеской сабли остроконечный, конический шелом – и польский клинок лишь соскользнул на наплечник полного зерцального доспеха... В то время как ребристое навершие пернача – символа власти воеводы! – врезалось в польский шишак!Вмяв левый науш в голову ворога, раздробив тому челюсть и лицевые кости… Гусар без звука рухнул на снег – но уже в следующий миг в грудь воеводы врезался польский кончар!

Новый враг, потеряв разлетевшуюся от удара пику, держал длинный граненый клинок ровно над землей, словно копье – и атаковал также на скаку, пытаясь таранить! Но он зашел слева – и нанести точный прямой удар ляху не удалось... Граненое острие его кончара впилось в прочную, круглую кирасу зерцала под углом, все же сумев ее пробить – но не прошив тела воеводы!

Более того, от напряжения при ударе – и скорости галопа гусарского жеребца, пролетевшего вперед – прочный, но все же довольно тонкий клинок переломило пополам…

Петра Ивановича при этом швырнуло на заднюю, невысокую луку седла. Но кряжистый воевода, могучий словно медведь, до предела сдавил конские бока бедрами – и все же удержался! Застрявшее в зерцале обломанное острие кончара, добравшись до плоти, вызвало острую боль и жжение, но не убило – а только разозлило русича. И отпустив поводья, левой рукой он тотчас выхватил из седельной кобуры колесцовый пистоль, развернулся вполоборота (благо, что русское седло дает всаднику значительную свободу) – и с дюжины шагов всадил тяжелую пулю промеж гусарских «крыльев»! На этом расстоянии горячий свинец без труда пробил кирасу ляха, бросив отчаянно вскрикнувшего всадника на холку жеребца…

Но когда воевода развернулся в седле, надеясь еще встретить нового ворога, то увидел лишь стремительно приближающуюся к глазам саблю – навеки погасившую в них свет.

…- Пали!!!

Очередной залп вновь затягивает бойницы верхнего боя Молоховской вежи едким густым дымом. И вновь я вынужден прекратить огонь – а впрочем, все «двенадцать апостолов» на берендейках опустошены, как кажется, уже у всех стрельцов. И чтобы обновить пороховые заряды, нам потребуется время…

Устало привалившись к стене у самой бойницы, я дождался, когда дым рассеется – чтобы увидеть, как потрепанные пищально-пушечным огнем гусарские хоругви в беспорядке отступают от ворот. Увлекшись погоней и истреблением детей боярских, ляхи неосторожно приблизились к кремлю на пищальный выстрел – и попали под дружный залп всего стрелецкого приказа, грянувшего со стен и башен Смоленска! Тяжелые ядра и сотни пуль, смертельным градом хлестнувшие по смешавшим ряды всадникам (довольно эффектно смотрящихся в своих леопардовых шкурах да с крыльями за спиной!), свалили несколько десятков шляхтичей и «почета» – их боевых слуг. Заметно остудив пыл и гонор ляхов, все же умеющих учиться на ошибках – своих или чужих… В любом случае, гусары не рискнули ворваться в крепость на плечах отступающих детей боярских – две сотни которых теперь поспешно втягиваются в раскрытые ворота Молоховской вежи.

И среди прочих воев, я с удивлением увидел и нескольких пеших мужиков, держащихся за стремена всадников дворянского ополчения – более всего напоминающих наших охотников, еще до рассвета направившихся на вылазку! Неужели каким-то чудом уцелели в круговерти схватки?!

Отчего-то я заострил внимание на рослом худом парне с рассеченной головой – как видно, вражья сабля задела воя только вскользь, срезав кожу, но не прорубив кость. Последний прижимает к груди окровавленную шапку из заячьего меха – не иначе как она его и спасла…

Отвернувшись от бойницы, я встретился взглядом со стоящим чуть в стороне Шеиным – сильно побледневшим, и также отвернувшимся от поля боя, густо усеянного телами павших с обеих сторон... Мне не хотелось бы сейчас ничего говорить – но все же с трудом разлепив ссохшиеся губы, я протолкнул сквозь пересохшее горло:

– Я не знаю что сказать, воевода. Мне… Мне жаль.

Михаил Борисович угрюмо усмехнулся – но после ответил без всякой злобы:

– Полк панцирных черкасов мы, считай, полностью разбили – а то, что к воротам пойдут именно они, а не гусары, ты знать не мог. Пешие роты литовцев также неплохо потрепали, а дети боярские… Воевода Петр Иванович не услышал мой рог – или не захотел услышать… Но мы были в шаге от победы.