Еще один шаг – и я, едва ли не рыча от отчаяния и полного ощущения разверзнувшейся под ногами пропасти, ввалился в горницу, вскинув пистолет! Да тотчас замер, несколько удивленный происходящим – заметив вначале раскрытый деревянный короб с множеством колбочек со всякими микстурами, да уловив специфический запах средневековой аптеки… После чего я перевел взгляд на вполне мирно беседующего с лекарем Сергием седого немца – и его еще совсем юного ученика, покорно сидящего на лавке у ближней ко мне стенки. Последний с непритворным страхом уставился на направленный в его сторону пистолет… Удивленно вылупился на меня и Лермонт, и двое его рейтар, стоящие у ложа спящего Михаила, придвинутого ближе к печке – и Рада, протирающая лоб кесаря смоченным прохладной водой полотенцем.

– Сергий, это настоящий лекарь?!

Прервав повисшее было в горнице молчание, я обратился напрямую к травнику, единственному из нас способному распознать в немце лжеца – но тот несколько испуганно закивал:

– Да, конечно… Зовут Иоганном Штраусом – говорит, что учился в Салернской врачебной школе… Послан к Михаилу Васильевичу генералом Делагарди!

– А ты что, по латыни разумеешь? Или он с тобой по-русски изъяснялся?

– Да латынь немного разумею, батюшка…

Сергий ответил с некоторой опаской – а я с трудом подавил нервный смешок: шестидесятилетний старик называет меня батюшкой! Между тем сам я, ввалившись в избу, пугаю настоящего доктора… Ну вот никак не похожа пара врачевателей на злобных иезуитских убийц! И еще совпадение это дурацкое – Иоганн Штраус, тезка знаменитого австрийского композитора…

– Фух, ложная тревога.

Испытывая неимоверное облегчение, я опустил ствол пистолета, походя уточнив у травника:

– Ты понял, чем он предлагает лечить рану?

Наш лекарь охотно кивнул:

– Да, состав трав подобран грамотный, могу озвучить на латыни.

Я отрицательно мотнул головой:

– Не обязательно. Слава Богу…

Уже готовясь отступить назад, в сени – ну а чего мешать врачевателям, когда настоящие иезуиты подбивают толпу? – я ненароком бросил взгляд на ученика доктора. И что-то в глазах его промелькнуло этакое… Нет, не страх – скорее какая-то затаенная злоба, не совсем объяснимая даже тем испугом, что я мог вызвать, ввалившись в горницу…

– А ты, голубчик, по-русски разумеешь?

Худощавый юноша лет так восемнадцати аж вскочил с лавки – и, глубоко поклонившись, подобострастно воскликнул:

– Так точно, господине!

– Так точно, говоришь…

То ли события этой ночи так запугали меня, что я готов видеть иезуитских убийц едва ли не в каждой тени, то ли обострившееся ощущение тревоги действительно предупреждает меня об опасности. В любом случае, я решил не рисковать – и обратился к Лермонту:

– Джок, не своди глаз с немца, пусть повременит со своими лекарствами… Рейтары – а вы возьмите голубчика под белы ручки; нужно кое-что выяснить.

Удивленный шотландец выгнул брови – но ничего не сказав, молча кивнул, подав знак солдатам; те, впрочем, уже и сами двинулись к врачу, прибывшему от Делагарди. Якобы… Тут же подал голос и запинающийся от волнения ученик:

– Г-г-господине… Но зачем? Нас послал…

– Я знаю, кто вас послал. Генерал Якоб Делагарди мой близкий друг, если вдруг вы о том не знаете… А я, к слову, никогда не видел вашу пару среди лекарей корпуса. Так что… Покажи-ка свой крестик, добрый молодец.

От меня не укрылся быстрый взгляд мальца, брошенный в сторону своего «мастера»; возникло острое желание проследить за ним – но вместо этого я сосредоточил все внимание на ученике, вслух обратившись к хайлендеру:

– Джок, все внимание на медиуса! Можешь даже направить на него пистоль – и ни в коем случае не подпускай его к князю!

После чего негромко, но внушительно повторил свой приказ:

– А ты ученик, доставай, доставай крестик…

Юноша поспешно кивнул и излишне суетясь, натурально дрожащими руками расстегнул ворот и потянул тесемку нательного креста. Его неловкие, поспешные движения меня невольно успокоили – и, чуть опустив пистоль (дуло которого, впрочем, все еще направленно в живот студиоза), я вполне спокойно попросил:

– Переверни распятие на обратную сторону.

Юноша промедлил всего миг – но от меня не укрылось, что он довольно нервно и резко опустил правую руку вниз… Чувство опасности буквально обожгло мой загривок за мгновение до того, как малец вдруг рванул ко мне – и я непроизвольно нажал на спуск.

Выстрел!

Выстрел грохнул оглушительно – а тяжелая пистольная пуля швырнула паренька обратно на лавку; из левой руки его выпал не такой и длинный стилет, чье лезвие, однако, смазано какой-то дрянью. В широком же рукаве камзола виднеются кожаные ножны… Раненый точнехонько в солнечное сплетение иезуит, на кресте которого я успел разглядеть знакомую гравировку, забился в конвульсиях – а я ни своим голосом вскричал:

– Лекаря! Брать живым!!!

Однако мой крик уже заглушил второй выстрел…

Обернувшись, сквозь густой клубок порохового дыма я увидел лежащего у стенки рейтара, потирающего ушибленный затылок. Да второго солдата, изумленно пялящегося на распластавшего на спине лекаря, инстинктивно пытающегося зажать ладонью огнестрельную рану в животе… Избу заволокло дымом – а внутрь уже ворвались дежурившие в сенях солдаты:

– Назад! Не толпитесь! Джок, почему стрелял?!

Несколько изумленный моим вопросом Лермонт в недоумении воскликнул: