Установлено: всеобъемлющая порочность дарует власть.

Что же еще, риторически вопросил первый оратор, доказывающий это утверждение, отличает того, кто хочет купить наркотики, от того, кто хочет продать? В конце концов, покупатель так же волен оставить себе деньги, как продавец волен оставить себе товар. Не следует ли из этого, что разница во власти должна соотноситься с тяжестью преступления? Тот, кто толкает наркотики школярам, не вреднее брандспойта, он изливает блага на сверстников и на себя, тогда как превративший дело брандспойта в занятие всей жизни сознательно нарушает строгие федеральные законы. В нравственном отношении он куда хуже юного торгаша, поэтому последний молчаливо сносит непунктуальность первого. Чем глубже погружаешься в порок, тем сильнее тебя боятся.

Осмелев от того, как дурно он обошелся с Ларри Котреллом, Перри открыл сетчатую калитку и побрел по снегу к входной двери, за которой играла музыка. Не успел он постучать, как раздался сдавленный вой, и Перри только в эту минуту вспомнил, что у чувака есть собака; вой сменился свирепым басистым лаем, точно собака вдохнула воздуху, которого ей сперва не хватило, чтобы завыть. В тот единственный раз, когда Перри сюда приходил, собака стояла в раскрытых дверях, большая, короткошерстная, с карикатурно выпирающими мышцами челюстей, и подозрительно щурилась, сам чувак встретил их с Рэнди Тофтом за калиткой, с показным дружелюбием взял за плечи, и собака нехотя уступила. Теперь из-за лая на крыльце зажегся фонарь. Чувак заорал за дверью:

– Что ты творишь, она же не слушается! Собака меня не слушается! Вали-ка ты лучше отсюда! Нечего тут делать!

Перри не сомневался, что за ним наблюдают сквозь рыбий глазок в двери. Даже если сделать скидку на резонную подозрительность наркоторговца, ситуация не сулит ничего хорошего, но Перри подумал, что сдаваться рано: сперва нужно продемонстрировать свою безобидность. Он выудил из кармана кошелек, достал двадцать долларов и показал купюру в глазок.

– Что тебе от меня надо? – рявкнул чувак, перекрикивая лай. – Ты ошибся адресом! Уходи!

Перри изобразил, как затягивается косяком, чтобы у чувака не оставалось сомнений.

– Да понял я! Уходи!

Перри сделал умоляющий жест, и свет на крыльце погас. Казалось, разговор окончен, но дверь неожиданно распахнулась. Чувак в одних джинсах (пуговица расстегнута, молния тоже) держал за ошейник ярящуюся собаку, которая царапала воздух вздернутыми передними лапами.

– Чего тебе надо? – спросил он. – Что ты тут стоишь? Нечего тебе тут делать. За кого ты меня принимаешь?

Он оттащил от двери рвущуюся вперед собаку. Из дома дохнуло жаром.

– Да закрой ты уже дверь!

Перри счел это приглашением, вошел и закрыл дверь. Чувак оседлал собаку, точно пони, и повел вглубь дома, Перри же остался стоять на коврике у двери, на его галошах таял снег. В доме было градусов тридцать тепла. Из деревянной стереоустановки лилась музыка – “Ванилла Фадж” [38] . Перри не помнил ни проигрыватель, ни гостиную в целом, отчасти потому, что стены в ней были голые и мебель безликая, но главным образом потому, что в прошлый раз его переполняли волнение, тревога, стыд, и он ни на что не обращал внимания. Чувак тогда, в прошлом апреле, представился Биллом, но по его насмешливой интонации Перри заключил, что имя ненастоящее. Рыжеватые усы казались слишком большими для его лица, одна нога на дюйм-два короче другой. По словам Рэнди Тофта, это уберегло его от Вьетнама, но, судя по чуваку, ему и так особо нечем похвастать. Безымянность соответствовала его положению в обществе.

Хлопнула дверь, собака завыла жальче. Вернулся чувак, все так же в расстегнутых джинсах (молнию перекосило из-за разницы в длине ног). Грудь у него была безволосая, почти как у Перри, но пониже пупка виднелась густая растительность. Резко поворачивая голову, он, не останавливая взгляд на Перри, осмотрел комнату, точно искал источник угрозы. И, словно обнаружив ее в проигрывателе, дрожащей рукой потянул от пластинки иглу. Послышался тошнотворный скрежет иглы, царапающей пластинку. Он снова поднял иглу и аккуратно отодвинул вбок. Часто закивал головой, выпрямился и оглядел сделанное.

– Извините за беспокойство… – осторожно начал Перри, сообразив, что чувак чем-то сильно обдолбался.

– Невозможно, невозможно, невозможно, – перебил чувак, не сводя глаз с проигрывателя. – В доме ничего нет, меня наебали, зачем ты пришел?

– Я надеялся купить у вас кое-что.

– Нечего тебе тут делать, мне это не нравится.

– Я это понимаю и прошу прощения.

– Ты не слушаешь меня. Я говорю, мне это не нравится. Понимаешь, что я говорю? Я не про эту штуку, а про штуку, которая за этой штукой, и ту штуку, которая за той штукой, которая за этой штукой. Понимаешь, что я говорю?

– Не волнуйтесь из-за меня, – ответил Перри. – Если вы продадите мне то, что нужно, я заплачу вам полную стоимость и тут же уйду.

Чувак все кивал. Полтора месяца назад, в прошлую встречу за супермаркетом, он тоже был нервный и рассеянный, но гораздо меньше, чем сейчас. Перри решил, что чувак сидит на спидах. Он слышал о таком, но никогда не видел. Уходить не хотелось, потому что за порогом этого дома его поджидал кратер, но инстинкт самосохранения взял верх. Перри повернулся к двери.