– Что говорит по этому поводу сам граф? Вы его допросили?

– Он отказывается разговаривать без присутствия адвоката.

– Так в чём же дело, Феликс Эдмундович?

– Адвокат тоже арестован.

– Зачем?

– На всякий случай. Если не найдём за ним ничего предосудительного, то извинимся и выпустим.

– Один сегодня уже извинялся на стадионе, – усмехнулся император.

– Как он? – поинтересовался Дзержинский.

– Пока без сознания. Николай Нилович диагностирует истощение, вызванное огромнейшим объёмом пропущенной через организм энергии. Он вообще удивлён, что человеческий организм смог выдержать такую нагрузку. Там мощность была сравнима с «Большим кругом» семнадцатого года под Нарвой.

– Но Василий жив.

– Более того, Бурденко даёт благоприятный прогноз.

– Это радует, – кивнул Дзержинский. – Но стоила какая-то бомба таких усилий?

– Какая-то? – император посмотрел на всё ещё неостывшую трубку и достал из пачки длинную папиросу. – Нет, Феликс Эдмундович, я не назвал бы то взрывное устройство обыкновенной бомбой. Благодаря поставленному Василием куполу вся высвободившаяся энергия ушла в землю и прожгла дырку глубиной восемь километров.

– Сколько?

– Вы не ослышались, именно восемь километров, даже чуть больше. Учёные прыгают от восторга, а Лазарь предлагает построить на месте стадиона геотермальную электростанцию.

– Граф Каганович?

– Других Лазарей у меня для вас нет, Феликс Эдмундович. Но мы отвлеклись, этой дыркой в земле есть кому заняться, а вот расследование… Вы точно уверены, что Бронштейн как-то причастен к покушению?

– Я ищу, кому выгодно, Иосиф Виссарионович. А Льва Давидовича и всё его Екатеринбургское правительство ещё Владимир Ильич называл иудушками и политическими проститутками. Разрешите применить особые методы дознания?

– Это какие?

– Ментоскопирование мозга.

– Ваш Мессинг шарлатан и жулик.

– Я знаю, – кивнул Дзержинский. – А вот Лев Давидович об этом наверняка не догадывается.

– Делайте так, как считаете нужным, Феликс Эдмундович, – согласился с шефом жандармов император. – Но результат нужен в самое ближайшее время, потому что граф Бронштейн пользуется немалым влиянием среди промышленников, а это такая сила, с которой приходится считаться.

– А я ещё пять лет назад подавал записку с обоснованием необходимости перевода оборонной промышленности под контроль государства.

– Мы ещё вернёмся к обсуждению этого вопроса, – Иосиф Первый потушил папиросу в пепельнице. – Вы останетесь на ужин? Николай Александрович хочет поговорить с вами на какие-то финансовые темы.

Эхо воскресной дуэли и покушения гуляло по Петербургу, вызывая пересуды, споры и не всегда и не всем приятные разговоры.

– Анастас Иванович, о каком выигрыше вы говорите, если ваш господин Красный принёс извинения?

– По мнению общества, уважаемый Николай Арнольдович, именно эти извинения нужно считать победой.

– Помилуйте, Анастас Иванович, общественное мнение и мой кошелёк никоим образом не пересекаются. Они вообще существуют в параллельных вселенных.

– Я бы не был столь категоричен, Николай Арнольдович. Вот ознакомьтесь с вердиктом офицерского суда чести.

– Гимназисты не попадают под юрисдикцию этого суда, Анастас Иванович, так что даже знакомиться не буду.

– Смотря какие гимназисты, любезнейший Николай Арнольдович. Награждение гимназиста Красного орденом Святого Станислава третьей степени возводит его в чин прапорщика запаса. Понятное дело, что без права ношения мундира, но всё равно офицер, как ни крути.

– Награждение произошло… то есть должно было произойти уже после принесения извинений.

– А указ о нём подписан государем за три часа до дуэли.

– И всё же, Анастас Иванович, офицерский суд не вправе…

– Хорошо, Николай Арнольдович, я передам княгине Ливен ваше особое мнение.

– Господи, да она здесь при чём?

– Генерал-лейтенант Дарья Христофоровна Ливен является бессменным председателем офицерского суда чести вот уже сорок восемь лет.

– Согласен, Анастас Иванович, легендарная личность наша княгинюшка! Вам выигрыш удобнее наличными получить, или чек на предъявителя тоже устроит?

– Давайте чек, Николай Арнольдович. Как-то не хочется ездить по городу на грузовике с деньгами.

Три дня в столице бушевал финансовый шторм, и нередко целые состояния переходили из рук в руки. Но в домах попроще и на рабочих окраинах Петербурга велись совсем иные разговоры, часто не имеющие ничего общего с реальной действительностью. Да кому она интересна, эта действительность?

– Прасковья Петровна, ты куда в такую рань собралась?

– Да в лавку же.

– Она же закрыта.