В середине января два с половиной десятка природных русских служащих, отправлявшихся в Калифорнию, просмолили, проконопатили корпус шхуны «Чириков», спустили судно на воду. Среди них был Сысоев сын Петруха с жалованьем кузнеца. Ухоженная, выкрашенная, вооруженная новыми парусами, ладненькая как игрушка, шхуна при семи пушках весело закачалась на пологой волне прилива. Будущие строители Калифорнийского селения понесли на нее пилы, топоры, мотыги, кирки, гвозди, палатки: совсем не так готовились к промыслам в прежние годы.

Своего штурмана не нашлось, штурманский ученик Кондаков побаивался самостоятельно вести судно в Калифорнию, Кусков не очень-то доверял молодому смышленому, но неопытному креолу и вынужден был взять вольного морехода Христофора Банземана, служившего Компании по контракту.

Сысой с Василием обошли могилы товарищей, которых на Ситхе было уже много. При Михайло-Архангельской церкви еще не было попа, молебен служили охочие до церковных обрядов старовояжные промышленные Кашеваров с Нецветовым. Прохора Егорова Баранов задерживал его при себе, ссылаясь на старый грех, до конца не расследованный. 22 января, 1812 года, на Тимофея-полузимника, шхуна «Чириков» выбрала якорь в Ситхинском заливе.

А знаки в тот день были все хорошие: сквозь облака просвечивало солнце, блестели вечные льды горных пиков, розовела и сверкала в просветах плоская вершина святого Лазаря, покрытая снегом. Сысой перекрестился на нее, еще раз поклонился, с надеждой не вернуться, шхуна схватила ветер парусами, накренилась, пошла между камней и островов к открытому морю. Банземан сам стоял на штурвале в суконном сюртуке и американском картузе, негромко подавал команды к переменам галсов, лицо его было печальным и утомленным.

Сысой хорошо понимал морехода и кричал зычным голосом, повторяя его приказы, глаза приказчика сияли радостью, во всем ему виделись добрые знаки. На мостик поднялся Кусков в перовой парке, без шапки, которой обычно скрывал старый грубо зарубцевавшийся шрам на голове. Главный приказчик тоже улыбался, что случалось с ним редко, его обветренное лицо светилось радостью, отчего он выглядел помолодевшим.

Банземан с несчастным видом окинул мутным взглядом обоих приказчиков и покачал головой:

– Плохо иметь дело с русским! – Он говорил лучше и понятней прежнего.

– Что так? – весело спросил Сысой.

– Контракт на стол – пить ром, уходить в море – пить на посошок. Много пить, – смежил веки, как от зубной боли. – Много-много!

– Быстро пьянеют, когда пьют с горя. От радости – веселье долгое, выпивается много, и похмелья нет. Выйдем в открытое море – опохмелю! – пообещал Сысой. – У меня есть!

Банземан тихо заскулил, оставил у штурвала его одного и, перегнувшись за борт, попытался очистить кишечник. Порычав и поплевав, вернулся.

– Посиди! – посочувствовал ему Сысой. – Острова прошли, здесь место неопасное.

Штурман присел на бухту троса, свесив голову, пробормотал:

– Не надо много пить!

Чем дальше от Ситхи удалялась шхуна, тем ярче светило солнце на славный денек Тимофея-полузимника. Никола Угодник снисходительно улыбался из-за низко пробегавших облаков. Водяной дедушка будто винился за прошлый вояж, когда был не в духе: теперь и волны, и ветер – все способствовало быстрому ходу судна. Из трубы камбуза приятно потягивало дымком, дразнящими запахами пекущегося хлеба и вареной рыбы. Палуба под неярким, рассеянным солнцем благоухала смолой и лесом. Женщины весело драили её. Им мешали партовщики, занимавшиеся любимым делом – лежали вповалку как снопы в овине, один сквозь зевоту что-то вскрикивал, другие хором поддерживали его.

Уже на другой день после ночной вахты Банземан стал весел и приветлив. По левому борту тянулась цепь береговых гор, Сысой узнавал иные вершины и удивлялся тому, как быстро движется судно. Не заходя для стоянки и торга, шхуна прошла мимо Тринидада. Вскоре Сысой высмотрел и узнал вход в открытый им залив, выстукивая дробь сапогами, побежал в каюту Кускова, но главный приказчик не согласился отклониться от прямого курса и обследовать залив. Помня прошлый вояж, пока позволяла погода, он спешил в Бодего.

– Сперва туда! – объявил. – У меня приказ! – Потом прочешем берег, и заглянем в каждую бухту.

На тридцатый день пути, 21 февраля, на Тимофея-весновея, шхуна «Чириков» вошла в Малый Бодего. Был сухой и теплый весенний день, на воде лежал редкий туман, золотившийся в лучах пробивавшегося солнца. В заливе стоял на якоре знакомый американский бриг «Изабелла». На прежнем месте виднелись баня, построенная во время прошлых промыслов, целыми были склады. Старый таракановский стан, расширенный в прошлый кусковский вояж, был многолюден. На песке лежали полсотни байдарок, возле землянок сидели матросы и партовшики.