– Тихо! – попросил голос шепотом. – Я – Прохор! Отползем поговорить.

«Какой Прохор?» – едва не вскрикнул Сысой, но таким же шепотом спросил:

– Проха, ты, что ли?

– Я! Я! Уйдем к реке.

Тлел костер. Сидя в обнимку с фузеей возле розовевших углей спал караульный. Не обуваясь, Сысой встал в рост. Рядом, пятном темнее ночи, поднялась матерая фигура, которая определялась скорей по запаху, чем на вид. Держась за руки, они бесшумно прошли к реке, по песку, который еще хранил тепло дня, спустились ниже стана, сели.

– Днем высмотрел тебя, – громче прошептал Прохор. – Не стал при партовщиках подходить: узнают – не оберешься греха, сысков, отписок.

– Да уж! Наворотил ты... Слышал про погромы.

– Нельзя было иначе! – Ушел от разъяснений Прохор. – Ты-то как?

– Недавно с прежнего места. Нынче бобров у гишпанцев промышляли. А то все так и сидел на камнях с тех пор, как ты бежал.

Разглядеть лицо Прохора было невозможно, что-то новое появилось в голосе, отчего Сысой время от времени начинал сомневаться, да Прошка ли это?

– Начнутся дожди, – смогу там укрыться? – спросил друг. – Мой балаган цел?

– Все цело. Бочки оставил. Есть припас дров. А партию с камней сняли. Выбили мы и котов, и птицу, но прокормиться можно. – И спросил: – От кого скрываешься?

– Уже от всех! – со смешком ответил Прохор. – Мои разбойники понуждают грабить миссии по северному берегу. Я их не могу остановить и отказать уже не могу. На том берегу было неудачное нападение, гишпанцы перебили до половины моих людей. Живые, как водится, винят во всем меня, хотя я их отговаривал от грабежа у Сан-Пабло.

– Ты теперь индейский тойон? – со смешком спросил Сысой.

– Вроде того! – таким же тоном ответил Прохор и Сысой почувствовал, как по его лицу расползлась горькая усмешка.

– А как женка, ребенок?

– Другого родила. Тесть доволен. Но со мной они не пошли, у них все свое. Да и куда я их возьму?

Сысой молчал, вспоминая слова Йоськи, который теперь Хосе, о том, что Прохор заварил плохую кашу. Он уже не сомневался, что перед ним старый дружок и думал, как помочь ему. Словно прочитав его мысли, Прохор со вздохом оправдался:

– Не я затеял войны и грабежи. Сперва жалел юмов, их много гибло понапрасну. Научил защищаться. Потом вынужден был, к гордости жены и тестя, стать во главе отряда юмов и апачей, чтобы защитить их от напрасной гибели и кровопролития. Удерживал от издевательств над пленными гишпанцами. А теперь не знаю, куда от них всех бежать.

– Да уж! – мотнул бородой Сысой. – У нас – каторга, у гишпанцев – расстрел. Бостонцы – сдадут. Беги на Гавайю! Там наших любят, русской крови не льют. Скроешься и безбедно доживешь отпущенное Богом.

– Думал и об этом! – признался Прохор.

Забрезжил рассвет, посерело небо. Сидевший рядом беглый старовояжный стрелок стал обретать очертания. У Прохора были длинные волосы и коротко стриженная борода. Затем Сысой разглядел на нем штаны, босые ноги, плечи, покрытые одеялом.

– Пора! – Поднялся друг и плотней укутался в одеяло. Утро было прохладным. – Прошлый раз не попрощались, вдруг уже не свидимся, а прежнюю жизнь были рядом. – Прощай, что ли?! Молись за меня!

Друзья обнялись. Сысою нечего было сказать в поддержку. Он торопливо отстранился и предложил:

– Могу мукой поделиться.

– Есть хлеб, не голодаю. Могу насыпать тебе пиастров, да боюсь, кабы они не обернулись бедой.

– Не надо! – Отказался Сысой. – Но вдруг… Всегда, чем могу помогу. Сейчас иду в Росс на службу. Если что найдешь там.

– Найду! – Кивнул Прохор и бесшумно зашагал по песку в верховья реки.

Сысой пошел досыпать под байдарку. Часовой продолжал спать, теперь уже лежа на боку возле погасшего костра. Передовщик ни будить, ни ругать его не стал, забрался под одеяло и постарался уснуть.

На другой день его партия знакомым путем выгребла в залив Дрейка, затем в Бодего, к русской фактории. Кораблей там не было, при складе жили двое русских служащих. Во времена правления Шмидта здесь была построена новая баня для прибывавших экипажей. Сысой натопил ее плавником, попарился вместе со служащими, дочкой и женкой. Индеанки с удовольствием потели, как было принято в их деревнях, потом окатывались морской водой и плескались в ней. Парились дубовыми вениками и мылись по-русски некоторые кадьяки с женами.