— Не понимаю я Петра… Сыта свинья, а все жрет; богат мужик, а все копит.

Отец и раньше иногда ворчал на дядю. Он говорил, что у Петра глаза завидущие, а руки загребущие. А мама говорила, что отец это от зависти. Ее брат умеет жить, а отец не умеет. Иначе бы новый дом построил. А зачем нам новый дом? И этот еще хорош. Крыша не протекает, полы новые настланы. Дом как дом. Не хуже, чем у других.

Отец остановился. Справа озимое поле. Рожь от дождя поникла. Отец поставил мешок на землю, опустился на колени, долго перебирал мокрые, еще не начавшие колоситься стебли.

— Жидковата, — сумрачно сказал он. — Минеральная подкормка нужна. Чего ждут?

С сердцем надвинул железнодорожную фуражку на лоб. Брови сошлись вместе. Окончательно рассердился мой отец. Рожь ему не нравится. Не нравится, что дядя Петя деньгу любит. Не нравится мешки с олифой и гвоздями таскать.

— Выходит мать в поле? — спросил он.

— Я сказал бригадиру, что у нее разыгрался радикулит. Это что за хвороба такая?

— А он что?

— Ругается… Позор, говорит.

— А у тебя как дела?

Я рассказал. Про учебу рассказал, а про собрание не стал. У отца и так плохое настроение. Только, по-моему, отец и не слушал. Он смотрел на поле и вздыхал.

— За бугром так и не засеяли яровой клин… Эх, горе-работнички! Такая пустошь пропадает! Хоть свеклу посеяли бы.

Отец вскинул мешок на плечо. Больше до самого дома он не произнес ни слова. Шагал размашисто; я едва поспевал за ним.

Туча уволокла свой синий хвост. Иногда доносился замирающий грохот. Через овраг перекинулась радуга. С дороги вниз побежали ручьи. Пенистые, говорливые.

Выглянуло солнце. Большое, яркое. На дороге много луж, и в каждой — солнце. Мои ноги увязают в грязи. Но идти все равно приятно. По обе стороны кусты. Мокрые, взъерошенные. Дотронься до куста — и на тебя брызнет новый дождь.

А вот и наша деревня. Дождь чисто вымыл ее. Крыши потемнели, а заборы вроде стали белее, чище. Даже скворечник на березе заблестел. Вот, наверное, скворец обрадуется!

Утром к нам пришел бригадир. Он не стал стучать в окно и, как всегда, кричать: «Анна-а! Получай наряд!» Отворил калитку и поднялся на крыльцо. Дядя Матвей знал, что отец дома. Мы сидели за столом. Завтракали. Бригадир поздоровался с отцом за руку, нам с матерью кивнул.

Мать взглянула на отца и спросила бригадира:

— Ругать будешь?

— Думал, ты в постели, — сказал дядя Матвей. — Хвораешь… За доктором хотел послать. Или «скорую» вызвать. А ты, гляжу, на ногах. Этот радикулит побоку. Поправилась, значит? Это хорошо. Заждались тебя, Анна, в бригаде.

Мать встала из-за стола, подошла к печке. Загремела заслонка, заскрежетал о пол чугун. Бригадир с усмешкой посмотрел на отца.

— Как там на транспорте? Без опозданий?

— Садись за стол, — сказал отец. — Чем богаты, тем и рады.

— Рассиживать-то некогда, Федор. Ты, по-моему, когда-то сам был колхозником. Знаешь, что такое весенняя страда.

— Делать-то что надо? — спросила мать, не оборачиваясь. Она смотрела в чугун.

— Работы, Анна, непочатый край… Отправляйся в бригаду к Серафиме. Уже все давно в поле.

— Дай хоть мужика накормить, — проворчала мать.

— Иди, мы с Ганькой сами управимся, — сказал отец.

— Он теперь к женской работе привычный, — с усмешкой сказал бригадир. — Не оплошает. Научился на транспорте подавать горячие чаи…

Отец поморщился, но ничего не ответил. Вертел в руках вилку. Даже меня зло взяло: чего молчит? Проводником тоже не всякий может. Неделю на колесах, шутка сказать! На каждой маленькой станции нужно выходить в тамбур и дежурному флажок показывать. Дескать, у нас в поезде полный порядок.

— Служил бы ты, Матвей, в армии, — сказала мать, повязывая платок, — командовал бы там солдатами, а не бабами…

Мать ушла, хлопнув дверью. Не удалось ей сегодня отвертеться. Будет весь день работать в бригаде у тети Серафимы. Придет вечером сердитая — лучше на глаза не показываться.

— Не надоело на поездах мотаться? — другим голосом спросил Матвей.

— Хорошего мало, — ответил отец.

— А тебя колхозники хвалят, — сказал бригадир. — Хороший, говорят, был овощевод.

Отец забарабанил пальцами по столу. Он смотрел мимо дяди Матвея, словно вспоминал то время, когда был хорошим овощеводом.

— Кому польза от моего овоща? Что успели продать — хорошо. А капусту сгноили в хранилище. Говорил председателю: заделай крышу, не то все наши труды насмарку. Так и не распорядился, садовая голова. А когда хватились, поздно. От капусты одни кочерыжки остались.