— Андрей, они славные ребята… Я давно мечтала побывать в Печорах, а тут такой случай…

— Твой Всеволод — пижон, а оба Володи — дураки…

— Мне нравишься ты, Андрей!

— Может быть, насчет Володей я переборщил… — смягчился я. — А Сева — точно пижон.

— Я рада, что ты здесь.

Я обнял ее и поцеловал. Над головой недовольно каркнула ворона. Оля отстранилась, лунный блеск погас в ее глазах.

Я нагнулся и, нащупав камень, запустил в проклятую ворону.

— Я тебе покажу пещеры, — сказала Оля и потянула меня за руку вниз.

Мы стояли на берегу и смотрели на пещеры, вернее на гору — впотьмах пещер не было видно. По звездному небу плыла луна, ветер шевелил кусты на горе, за спиной плескалась речка. И вдруг в этой полуночной тишине раздался гулкий удар колокола. Непривычный торжественный звук раскатился над лесом, отозвался эхом и затерялся где-то в сводах монашеских пещер.

Оля взглянула в ту сторону, где ударили в колокол, и сказала:

— Ну пожалуйста, еще раз?

Но колокол молчал.

— Что это, Андрей? — прошептала она, схватив меня за руку.

На горе вспыхнул огонь, осветив кусты и камни, и погас.

— Это твой монах потихоньку закурил в пещере, — сказал я.

— Бедный монах, — вздохнула она. — Если бы ты видел его глаза…

Мы побрели по дороге к шумевшему впереди лесу.

Призрачный лунный свет высеребрил стволы. Мы бродили по лунным дорожкам, петляющим в лунных дебрях, любовались лунным летним озером, над которым неподвижными пластами стоял туман.

Ее волосы пахли ландышем и сосновой хвоей. И этот запах вдруг напомнил то время, когда я был мальчишкой и мечтал о женщине, которую буду любить. Эта женщина была придумана из книг. Она была изящна, нежна и бесплотна. Я не мог себе представить, что женщина моей мечты делает все то, что делают смертные. В своих детских грезах я видел ее в неприступных замках, на океанских кораблях, знатной пленницей в пещере у разбойников, но я никогда не видел ее за обеденным столом что-либо жующей. Женщина моей мечты витала в облаках и питалась воздухом. Я не мог допустить мысли, что на ее божественной руке остались желтоватые пятнышки после прививки оспы.

У меня на языке вертелись нежные, ласковые слова, которые я еще никогда не произносил вслух. Я хотел, чтобы Оля их услышала. Но не смог перебороть себя. Мне казалось, что эти слова, как только будут произнесены, потеряют всю свою прелесть. И поэтому я молча все крепче прижимал ее к себе, целовал и вздыхал от огорчения, что так, наверное, никогда и не произнесу эти хорошие слова… Я и раньше знал, что люблю Олю, но когда Бобка сказал, что она рано утром уехала, у меня было такое чувство, какое возникает у человека, лишенного всего: неба, земли и даже воздуха. Куда бы она ни уехала, я все равно пустился бы вслед за ней. Когда-то мне казалось, что я люблю Марину, но вот такого ощущения, как сейчас, я не испытывал. Я бы мог ей отдать руку, глаз, сердце! Если бы не три, а тридцать три инженера захотели ее отнять, я бы им не уступил…

Мы свернули с лунной тропинки и пошли в лес. Ночь была такой теплой, что роса, если она и высыпала, то сразу же испарилась. Наверное, поэтому кусты и стволы деревьев были окутаны легким, как паутина, туманом.

— Оля… — начал я и замолчал.

Она сжала мою руку и еще быстрее пошла вперед. Трава и папоротник хлестали ее по длинным ногам.

— Куда мы идем? — сказала она. — И когда этот лес кончится?

Она на что-то наступила и ойкнула. Я поднял ее на руки и понес. Она обхватила меня за шею. Это была приятная упругая тяжесть. Запах ландыша и хвои кружил мне голову. Она молчала и смотрела вверх. Большие глаза ее мерцали.

— Ты чувствуешь этот запах? — спросила она. — Первобытный запах папоротника… А ты дикарь, похитивший женщину у соседнего племени… Ты меня съешь у костра или в жены возьмешь, мой дикарь?

Я остановился и осторожно опустил ее в густой папоротник, который замахал своими широкими кружевными листьями.

Луна куда-то подевалась, звезды кружились… Голубоватое сияние пронизывало лес. Где-то совсем близко картаво кричала ночная птица. Голос у нее противный и насмешливый. Моя голова на Олиных коленях, я смотрю в ее глаза, но они сейчас отчужденные и далекие, как эти звезды, что затерялись в мерцающей листве. Еще счастье гулко бьется у меня в груди, но вот пришла какая-то непонятная тревога и грусть. Оля могла бы сказать, что я принадлежу ей, а сказать, что она моя, я не смог бы… Я затылком ощущал, как в ее бедре пульсирует жилка, и вместе с тем чувствовал, что моя Оля где-то далеко…

— А как же они? — спрашивает Оля.

— Кто они? — не понимаю я.

— Они, наверное, нас ищут?

— Ну их к черту!

— К черту… — повторяет она. — Ты меня скоро научишь ругаться. — И, совсем низко нагнувшись, говорит: — Когда я была маленькая и мне было плохо, я бежала к отцу и брала его за руку… И мне становилось легко и спокойно. Андрей, то же самое я чувствую, когда рядом с тобой и твоя рука у меня в ладонях…

— Это хорошо? — спрашиваю я.

— Не знаю… Все время держаться, как маленькой, за чужую руку…

— За чужую?

— И мне всегда будет хорошо и спокойно с тобой?

— Не думаю, — отвечаю я.

— Ты меня будешь бить?

— Буду запирать в чулан, как Синяя Борода…

— И уходить к другим женщинам?

— Конечно!

— Иногда мне хочется, чтобы меня выпороли ремнем как следует… Меня ведь никогда не били.

— Я подумаю, — говорю я.

— Мой строгий муж…

— С чего ты взяла, что я хочу на тебе жениться?

— Ты хочешь, — говорит она.

— А ты?

— Я?..