По словам Коленкура, Наполеон «говорил слабым голосом, с выражением страдания и частными перерывами» [181] .

Видя состояние императора, Коленкур стал умолять позволить ему позвать гофмаршала двора. Он хотел пригласить доктора Ивана, но Наполеон отказывался видеть кого-либо.

Коленкур пишет: «Напрасно я искал предлог выйти, чтобы позвать кого-нибудь; он удерживал меня с силой, которой невозможно было сопротивляться. Двери были закрыты, и камердинер не слышал меня. Икота все усиливалась; его руки и ноги напряглись; желудок и сердце – словно взбунтовались. Первые позывы рвоты оказались напрасными: показалось, что император не выдержит. Холодный пот сменялся горячим жаром <…> Его кожа была сухой и холодной; местами она была покрыта ледяным потом: я подумал, что он так и испустит последний вздох у меня на руках, и на этот раз я смог вырваться, чтобы позвать камердинера или Рустама, а также вызвать доктора» [182] .

Историк К. К. Абаза описывает дальнейшее так: «Когда Коленкур ушел, Наполеон задумал покончить с собой. Этот железный человек не выдержал гнетущей тоски и принял яд, который держал при себе со времени похода в Россию. В три часа ночи он опять велел позвать Коленкура; отдал ему портфель и письма для передачи жене и просил не оставлять его семейства. Тогда Коленкур догадался, в чем дело, у него потекли слезы. Он хотел броситься за доктором, но Наполеон остановил его. Однако яд не подействовал: случилась рвота, а потом упадок сил. “Судьба решила, что нужно жить, – сказал он, – ожидать, что она пошлет”. Пришел Макдональд, от которого этот случай скрыли. “Вы благородный человек, – сказал ему бывший император, – и я хотел бы вас наградить не одними словами. Почестями я не распоряжаюсь больше, денег у меня нет, да вы и не захотите их. Вот сабля, которую часто я носил. Сохраните ее в память обо мне и передайте вашим детям”. Макдональд обнял Наполеона, и они расстались» [183] .

И снова продолжим чтение «Мемуаров» Армана де Коленкура: «Его волнение, его крайнее недовольство малой эффективностью того, что он принял, не поддается описанию. Он призывал смерть с таким пылом, с каким не всегда просят о сохранении жизни. Речь шла об опиуме. Я спросил, как он его принял; он ответил, что размешал его в воде. Я осмотрел стакан, стоявший на его столе, а также какую-то небольшую бумажку, лежавшую рядом. Там внутри что-то еще оставалось. Приступы тошноты стали еще более жестокими, он уже не мог сдержаться, и его начало рвать. Тазик, который я поднес ему, немного запоздал; в него попала лишь часть первой рвоты, которая, впрочем, возобновилась еще и еще раз, выдавая нечто серого цвета. Император впал в отчаяние от того, что его желудок избавлялся от того, что он выпил; мои вопросы позволили мне узнать, что он носил яд в маленьком пакетике на шее со времен Малоярославца, не желая подвергаться риску попасть живым в руки врагов, а доза была такова, как его уверили, что могла убить двух человек» [184] .

Наполеон сказал:

– Как тяжело умирать в своей постели, в то время как так легко распрощаться с жизнью на войне…

Потом появился доктор Александр-Урбэн Иван, и Наполеон попросил его:

– Доктор, дайте мне другую более сильную дозу, чтобы то, что я принял, завершило свое действие. Это ваш долг, это именно та услуга, которую должны оказать мне те, кто ко мне привязан.

Доктор стал возражать, говоря, что он не убийца, что он находится здесь для того, чтобы лечить, чтобы вернуть его к жизни, и что он никогда не сделает ничего противного своим принципам, что он уже говорил об этом раньше…

Коленкур свидетельствует: «Мы все были поражены и подавлены; все молча смотрели друг на друга, каждый чувствовал, что смерть отступала перед императором, и никто не отвечал на его настойчивые требования. Рвота повторилась еще раз; позвали камердинера Констана. Господин граф де Тюренн вошел вместе с ним. Император повторил господину Ивану свою просьбу. Тот сказал, что лучше уйдет вообще, чем будет выслушивать подобные предложения. После этого он действительно вышел и больше не появлялся» [185] .

По свидетельству Коленкура, император очень страдал. «Он то успокаивался, то возбуждался, его лицо было глубоко искажено, можно сказать, на нем не было лица». Потом Наполеон спросил, знают ли во дворце о том, что произошло. По словам Коленкура, «он был в отчаянии от того, что его сильный организм переборол смерть, бывшую ему столь желанной» [186] .

Камердинер Наполеона Констан Вери, более известный просто как Констан, в своих «Мемуарах», опубликованных в 1830 году, написал:

«Я заранее прошу читателей обратить самое серьезное внимание на событие, о котором я сейчас начну рассказывать. Теперь я выступаю в роли историка, поскольку я описываю запечатленные в моей памяти мучительные воспоминания о почти трагическом событии в карьере императора; о событии, ставшем предметом бесчисленных споров, хотя все они неизбежно основывались лишь на одних догадках, ибо только мне одному были известны все печальные подробности этого события.

Я имею в виду отравление императора в Фонтенбло. Я полагаю, что не нуждаюсь в том, чтобы доказывать свою безупречную правдивость; я придаю слишком большое значение раскрытию подробностей этого события, чтобы позволить себе упустить или добавить малейшее обстоятельство, которое бы нанесло ущерб чистейшей правде. Поэтому я буду излагать события именно так, как они происходили, именно так, как видел их я сам, и, наконец, так, как моя память неизгладимо запечатлела в моем сознании все тягостные детали случившегося» [187] .

После такого ко многому обязывающего вступления удивительной выглядит следующая фраза Констана: называя дату 11 апреля, он, без сомнения, ошибается, то есть с самого начала ставит под сомнение «свою безупречную правдивость».

«11 апреля я, как обычно, раздел императора перед сном, думаю, что даже немного раньше обычного времени, ибо, если мне не изменяет память, еще не было половины одиннадцатого вечера. Когда он улегся спать, мне показалось, что он выглядел лучше, чем в течение дня, и почти так же, как и в предыдущие вечера. Я ложился спать в комнате, располагавшейся над спальней императора, с которой она сообщалась посредством потайной лестницы. Последнее время я спал, не раздеваясь, чтобы поскорее быть у императора, если бы он позвал меня. Я уже крепко спал, когда вдруг в полночь меня разбудил господин Пелар, дежуривший в ту ночь. Он сказал, что император требует меня, и, открыв глаза, я увидел на его лице выражение тревоги, которое меня поразило. Я вскочил с кровати и стал быстро спускаться по лестнице, а господин Пелар продолжал говорить: “Император что-то размешал в стакане и выпил это”.