Тут в помещение вошёл врач, осмотрев меня, стал тыкать иголки, видя, что я в сознании, спрашивал, что чувствую. Я честно отвечал, хмурясь всё больше и больше. Он это видел, поэтому честно сказал:

– Я сожалею, господин граф, но вы на всю жизнь парализованы. Всё, что ниже груди. Вы на всю жизнь будете прикованы к постели. Пуля неудачно задела позвоночник.

– Жаль, конечно, но всякое может случиться. Где я нахожусь?

– В Дублине. Вас привезли сюда по распоряжению королевской семьи. Две недели вы были без сознания. Операцию тяжело перенесли.

– Хм, ясно. Опознали того, кто в меня стрелял?

– Да, это один из бывших помещиков, владельцев земли, патриот Англии. Бежал из тюрьмы, его искали, но роковой выстрел он сделать сумел.

– Я понял. Мне нужна помощь королевской семьи. Я хочу купить судно, шхуны хватит, и отправить его в столицу России. На судне должны привезти моих родственников. Хочу проститься с ними, переписать на них имущество. Я дождусь.

Я действительно был спокоен, это другие цепляются за жизнь всем чем могут, а мне не критично, я знал, что всё начнётся сначала: новое тело, в этот раз не парализованное, и новые приключения. Тихо угасать в постели? Ну уж нет, это не про меня. Однако родственников дождаться придётся, я действительно хочу в последний раз повидать своих кровиночек. Чёрт, успеть бы, осень на носу, середина сентября, скоро Балтика встанет, так что стоит поторопиться.

Очнувшись, я застонал от боли в груди и голове. Открыл глаза, резкий свет солнечных лучей резанул по глазам, отчего те заслезились, и я прищурился. Рядом со мной стояли несколько мужчин, странно привычно одетых. Даже почти одинаково. Широкие брюки, рубахи-косоворотки. Трое в ногах, и двое по бокам, слева и справа. У одного слегка засаленный пиджак, у другого полувоенный френч, кепки были у четверых, у «френча» панамка. Эти двое вставали с колен, и один, что в засаленном пиджаке, сказал, кивнув на меня:

– Помер да помер… Видите, Пал Степаныч, ожил. Я же говорю, умею сердце снова запускать.

– А ты ему всё грудину отбил, лупил как сумасшедший, – проворчал «френч».

– Ладно, мне пахать пора, – пробормотал первый и отошёл, пока я анализировал ситуацию и слушал разговор ещё трёх мужиков, которые стояли в ногах, с вилами в руках.

Тут рядом громко завыло и затарахтело. Слегка повернув голову, я стал с удивлением рассматривать старинный трактор – колёса железные с железным протектором. По-моему, самые первые тракторы, массовый выпуск которых начали в век механизации, выглядели именно так. Странно, я должен был очнуться лет через сто, плюс-минус, в девятнадцатом веке, при императоре, а тут явно двадцатый. Да и общаясь, те друг друга товарищами называли. Советский Союз? Куда же меня занесло?

А как всё хорошо спланировано было. Шхуна успела и до России добраться, и вернуться до того, как Балтика встала. Так что детей своих я видел, как, впрочем, и жён, ну и попросил их забрать меня в Россию. Мол, хочу там помереть. Также я выполнил то, что хотел, всё переписал на детей, вообще всё. Михаил моим наследником графского титула и имения стал. Чуть позже мы отплыли и направились в Средиземное море, а там и на Чёрное. А потом меня на повозке везли в Москву. Не довезли, видимо ранение такое, что-то сдвинулось от тряски, и я начал задыхаться, врач, что меня сопровождал, сделать ничего не смог, три часа мучений, и вот я очнулся в этом теле. Хорошо, с детьми я практически не расставался, пока плыли к Одессе, лежал на палубе, дышал свежим воздухом, а в своей каюте рассказывал сыновьям, где закопал сокровища их отец. Почти все схроны выдал, с координатами и как найти. Сам карты чертил, всё сделал, если не дураки, найдут. Это тоже экзамен на выживаемость и сообразительность. Только один схрон оставил, вдруг в следующем теле пригодится? Запас.

А пока с детьми общался, всё размышлял, считать мне их родными или нет? Тело чужое, только душа моя, так мои дети или нет? Так и не пришёл к однозначному выводу. Но общался с ними как с родными. Я им действительно стал настоящим дядей. А вот план мой до конца не сработал, хотел до России добраться, чтобы очнуться в новом теле тут, на своих территориях, и пустить пулю в лоб, небольшой пистоль у меня припрятан был, а умер сам, в пути. Мы где-то между Одессой и Киевом были, когда это случилось. Сейчас же нужно вживаться в новое тело и узнать, что с ним произошло. Поэтому, слегка пошевелившись, определил, грудь ныла уже не так сильно, а вот голова да, раскалывалась. Подняв руку, я нащупал здоровенный шишак.

«Были бы мозги, было бы сотрясение», – мысленно хмыкнул я.

Пока я себя ощупывал, трактор, буксируя плуг, продолжил взрыхлять поле. Тракторист за его рулём, тот, что оживил это тело, проводя реанимационные мероприятия, удалился, и стало возможно говорить. «Френч» уже закончил строить трёх мужиков, которые стояли у трёх подвод, куда загружали из прошлогоднего стога сено, видимо убрать нужно, чтобы трактор распахать мог поле, а ругал их, мол, работают неспешно. Поэтому я спросил:

– Что со мной было?

Говорить было трудно, горло хрипело, но выдать практически чёткий вопрос я всё же смог. Мой, казалось бы, такой простой вопрос заставил выпучить глаза всех четверых. Один из колхозников, а похоже, это они и есть, выдал, ахнув:

– Дурачок-то наш заговорил!

– Вот это да, – согласился с ним второй.

Третий выразил свои эмоции матерной тирадой, от которой заткнулся, получив лёгкую затрещину от «френча». Тот сам в шоке был, но выразил явно общие мысли:

– Вот Михалыч обрадуется. Как он горевал-то, что его третий сынок дурачком уродился, говорить не мог, ходил со слюнями и соплями по всей роже, баб наших пугал. Визг их ему, видишь ли, нравился. А тут заговорил… Чудеса…