Отслеживать направление, в котором шла Маруся, поначалу помогал лай собак — других прохожих на улицах не было, и псы во дворах старательно отрабатывали свои пайки. Но скоро этот ориентир пропал — Маруся покинула обитаемую часть города. Зато глаза привыкли к темноте, и Максим стал различать следы маленьких ботинок в вязкой грязи, так что рисковать, сокращая дистанцию, не пришлось. Скоро Максим разглядел, что хотя эти следы самые свежие, однако не единственные. Уже после начала дождя здесь прошел кто-то еще — и его сапоги оставляли вдвое больший след против Марусиных ботинок.

В какой-то момент Максим чуть не наткнулся на Марусю и едва успел спрятаться за деревом. Похоже, девушка замедлила шаг, словно не была уверена, куда идти дальше — а теперь и вовсе остановилась в нерешительности. Максим тоже теперь не был уверен, что вся эта игра в джеймсбонда была такой уж хорошей идеей. Допустим, там действительно подпольщики — и что он им сделает? А возвращаться за подкреплением уже поздно, слишком далеко они зашли…

Маруся стояла под дождем, обхватив себя руками. Он почти физически ощущал ее страх и неуверенность — наверно, потому, что чувствовал то же самое.

Девушка вскинула голову и быстрым шагом пошла вперед. Значит, придется и дальше следовать за ней…

Обе цепочки следов — и Марусиных, и неизвестного в сапогах — привели к смутно различимому в темноте деревянному строению, не то амбару, не то складу. Изо всех сил стараясь не поскользнуться и чавкать по грязи как можно тише, Максим подошел к двери — на удивление массивной и прочной для такого неказистого сооружения. Прислушался. Изнутри доносился голос — кажется, мужской. Но слов различить не удавалось.

Что делать теперь? Войти внутрь? Даже если дверь не заперта, чужака сразу заметят. Наивно ожидать, что люди, собравшиеся здесь в ночи, не прихватили с собой оружие. Максим всмотрелся в здание — оно оказалось двухэтажным, окна заколочены. Из окна первого этажа сквозь неплотно пригнанные доски пробивается слабый свет. А что на втором этаже, закрыты ли окна? Отсюда не видно — слишком темно… но что-то там скрипит под порывами ветра — вдруг ставень? Максим тщательно очистил подошвы от налипшей грязи и принялся карабкаться по стене, опираясь на угол сруба. По счастью, дом был собран в обло, то есть концы бревен выступали, а не были стесаны. Пару раз Максим едва не сорвался со скользкой древесины. Повезло — ставни распахнуты! Стараясь не пыхтеть, Максим пробрался внутрь и осторожно влез на подоконник, в густой запах пыли и плесени. Пощупал ногой рассохшуюся доску пола; она гуляла, значит, вставать на нее нельзя — заскрипит. Метрах в пяти от окна зиял квадратный провал — видимо, люк на первый этаж. Оттуда пробивался свет — наверно, керосинка — и Максим, прищурившись, рассмотрел среди покрывающего пол хлама драные рыбачьи сети. Ступая по ним, чтобы погасить звук шагов, Максим направился к люку. Снизу донесся хрипловатый мужской голос:

— И это все, что ты хотела сообщить, Мария? Вот ради этого назначила встречу по конспиративному каналу?

— Я поговорить хотела, товарищ Октябрь! — Маруся отвечала торопливо, взволнованно. — Объяснить, что так нельзя действовать! Едва Васька рассказал, что ты задумал, я сразу поняла, что это ошибка, ужасная ошибка!

— У этого Васьки язык без костей… — в голосе товарища Октября прорезалась злость. — С кем только приходится работать… Тащился сюда битый час под дождем, чудом на патруль не нарвался, думал, ты что ценное рассказать хочешь, об обстановке в городе хотя бы…

— Это как раз об обстановке в городе! — горячо возразила Маруся. — Товарищ Октябрь, в городе цинга! Во многих уездах — голод! К нам каждый день привозят истощенных! Стариков, детей, беременных женщин… Они едят хлеб с лебедой, сосновой корой, соломой! Ослабленных людей косит испанка, уже под сотню смертей в одном только Архангельске! Из Шенкурска и Онеги докладывают о тифе! И только союзники наладили поставку хлеба, как ты хочешь все, все испортить! Если начнутся диверсии на складах, поставки прекратятся, как ты не понимаешь?!

«Мария Викторовна несколько наивна», — говорил Мефодиев. Максим тогда не осознал, до какой степени.

— Это ты ничего не понимаешь! — взорвался Октябрь. — Идет война. Мы или они! Никакой жалости к противнику.

— Но это же не противник! Это наши люди, и они голодают! Мы же за них воюем, а не с ними!

Пока собеседники обменивались экспрессивными репликами, Максим, боясь дышать, ощупью пробирался к краю люка. Сети воняли йодом и тухлой рыбой.

— Дура эсеровская! Эх, не успел товарищ Кедров от тебя отделаться… — пол внизу заскрипел, видимо, Октябрь принялся ходить по комнате. — Ты понимаешь, что на Мудьюге от голода и измывательств охраны уже погибли десятки наших товарищей? Хочешь, чтобы это продлилось подольше? А этот хлеб — думаешь, его раздадут твоим голодающим? Как бы не так. Солдатам его раздадут. С голодухи люди пойдут убивать своих же братьев-трудящихся. Нет уж, Мария, чем скорее народ поднимется против интервентов и их ставленников, тем больше жизней мы сохраним в конечном итоге.

— Прости, товарищ Октябрь, — Маруся ответила так тихо, что Максим едва расслышал слова. — Я… не о том думала.

— Лады, чего уж там… — Октябрь тоже сбавил обороты. — Ложно понятый гуманизм… такое случается и с лучшими из нас, тем более в изоляции. Я слышал, что ты вытерпела, они до больницы тебя довели… но ты никого не выдала, то я знаю доподлинно. Прости, не надо было на тебя орать. Нервы совсем ни к черту… Раз уж мы здесь, доложи мне напрямую, что в госпитале с поставками.

Маруся принялась старательно перечислять медикаменты, объемы и сроки поставок. Максим боролся с желанием чихнуть: нос забился липкой пылью.