Агитбригадовцы как раз просыпались, когда я вернулся на школьный двор.

— А где это ты спозаранку шастаешь? — спросил Макар Гудков, умываясь до пояса возле бочки с водой…

Я аж поёжился — тут в зимней куртке не жарко, а он полуголый, да ещё и холодной водой… брррр…

— Да хотел в селе молочка прикупить, — сказал я.

— Ну и что, прикупил? Почём продают? — засыпал вопросами Макар, интенсивно вытираясь.

— О! Я бы тоже от молочка не отказалась, — из двери школы выглянула Клара, правда одетая в пальто, — к кофею хорошо молочко деревенское.

— А нету молочка! — развёл руками я, — во всём селе нету.

И я в двух словах рассказал о ситуации с глупой гибелью всего поголовья скота.

— Тху, придурки! — зло сплюнул Гудков, — до чего жадные! Чтобы советской власти скот не достался — согласны сами голодными всю зиму сидеть! А то, что советская власть для них старается — не думают!

— Так их сектанты агитнули, — рассказал я слова рябого комсомольца.

— Да уж, весело нам тут будет, уже чую, — сердито фыркнул Гудков и, прихватив полотенце, ушел в школу.

— Ты бы не шастал по селу в одиночку, — сказал Гришка, который шел со стороны сортира и всё прекрасно слышал.

А после завтрака запланированная агитационную лекции Виктора Зубатова на тему «Поповская вера на службе интервенции» Гудков отменил, а вместо этого состоялось заседание актива безбожников села Яриковы выселки совместно с коллективом «Агитбригады 'Литмонтаж». Собрались у нас в школе, в том классе, где спали парни. Наши были все, в полном составе, а из местных пришли вчерашние трое комсомольцев, ещё двое каких-то новеньких и даже привели местную девушку. Закутанная в тёмный плат по самые брови, «передовая» девушка сперва сильно стеснялась, краснела и мямлила, а когда чуть освоилась, вытащила из кармана семечки и принялась их «лузгать».

— Я скажу так, товарищи! — горячился Гудков, — это же чёрте-что происходит! На границе с нашей губерний, почти в самом сердце советской страны, находится гнездо порока и мракобесия! Чтобы так облапошить селян — это ещё умудриться надо! Это же контра! И что эти дураки теперь зимой жрать будут? На одной ржи и картошке зиму не протянуть! А как же их дети?!

— Да это ещё не самая большая беда, — вздохнул Никита Степанов, — они сейчас агитируют против посевной. Мол, всё едино советам достанется. И народ их слушает…

— Гады! — сжав кулаки так, что аж побелели костяшки, выдохнула Нюра.

— Да они же не только попа прогнали, — продолжал рассказывать Степанов, — Но и учителя. Ворвались в класс, он тогда уроки вёл, избили его, всех детей из класса выгнали по домам, а ему сказали, мол, будешь ерепениться, мы твою жену поймаем и с нею такое сделаем… ну, вы поняли…

Народ зашумел.

— Какое варварство! — всплеснула руками Люся Рыжова. — Скоты!

Клара сидела бледная, Нюра с потерянным видом кусала губы.

— Ну и вот, он в тот же день, схватил жену, детишек, загрузил, что смог, на подводу и рванул отсюда подальше, вслед за попом, — продолжал нагнетать Степанов, — Даже дом продавать не стал.

— Там сейчас Акулина и Настасья живут, — сказал рябой (с которым я сегодня утром беседовал).

— Что за Акулина и Настасья? — спросил Гудков.

— Да монашки это их бывшие, сектантские, — пояснил Степанов, — этот ихний проповедник, Морозов Епифан, их святыми девами недавно на сходе объявил. Акулину Марией Магдалиной назначил, а Настасью — Саломией-мироносицей.

— Зачем? — не понял Гудков.

— Да сказал, что теперь они невесты его, а он сам — Мессия.

— Содом и Гоморра, в общем, — подытожил рябой комсомолец.

— Мда, — нахмурился Гудков, — это уж точно. Думаю, мы здесь не на четыре дня, как планировали, а на дольше останемся.

Я мысленно застонал.

После собрания (которое так ничем особо и не закончилось, так, повозмущались и всё), Гудков велел всем идти репетировать. Я был задействован пока что в одном номере, где от меня требовалось, под руководством Зёзика, исполнить свою партию в музыке, аккомпанируя Люсе, которая пела нравоучительную песню о том, что Пасху праздновать не надо, а лучше почитать книгу.

Когда Люся сделала перерыв, чтобы попить воды, Гришка, который стоял рядом и слушал, тихо, с непонятной интонацией, то ли восторга, то ли осуждения, сказал Зёзику:

— Ну ты понял, какой жук, этот Епифан ихний? Гарем себе завёл. Официально.

— Может сходим вечерком? — Зёзик торопливо скосил глаза на Люсю, не слышит ли, — приобщимся к таинствам святости?

Гришка понятливо осклабился.

— А можно и я с вами? — тут же влез я.

— Да иди ты! — возмутился Зёзик, — их там только двое, нам самым мало, а ты ещё. Да и вообще, может, страшные они.