На этот раз он выбрался из вагона со значительно меньшими усилиями.

Основной пик нагрузок уже спал, и в метро было не так много людей. Он сделал две пересадки и проехал в общей сложности одиннадцать станций, прежде чем нашел нужную ему станцию, рядом с которой находился дом журналистки Горюновой. Он нашел улицу и дом почти сразу, благо они были расположены на соседней с выходом из метро улице.

Квартиру ему открыла сама Таня Горюнова. Она была в очках, придававших ей какой-то серьезный вид, так не вязавшийся с ее мальчишеской стрижкой, потертыми джинсами и вязаным свитером, надетым, очевидно, на голое тело.

– Вам кого? — весело спросила женщина.

– Вы Татьяна Горюнова? — при необходимости он умел производить впечатление на женщин, покоряя их своим шармом.

– Да, а вы, простите, кто?

– Я из частного сыскного агентства. Моя фамилия… — он придумал первую попавшуюся фамилию, — и мне хотелось бы поговорить с вами.

– Заходите, — пожала плечами женщина, пропуская его внутрь. При этом она попридержала ногой кота, уже собиравшегося выскочить за дверь.

«Дронго» вошел в квартиру, прошел в большую гостиную. Журналистка жила с мамой и большим сиамским котом. Отсутствие детей и мужчин ощущалось в квартире почти энергетически, словно некоторые силовые линии, пронзавшие пространство этих комнат, были не заполнены какой-то необходимой массой.

Здесь, в этой квартире, было ощущение остановившегося времени. Несмотря на всю энергию, так излучаемую Горюновой, обстановка в квартире, очевидно, не менялась с конца шестидесятых.

В гостиную прошла мать Горюновой, поразительно похожая на свою дочь.

Только без очков и с более мягкими чертами лица.

– Добрый вечер, — сказала старая женщина, она привыкла не удивляться неожиданным визитерам дочери, ее ночным гостям, — вы будете пить с нами чай?

Ему сразу понравилась эта милая, спокойная женщина.

– Обязательно, — улыбнулся «Дронго». В гостиной наконец появилась и сама Таня Горюнова. Ей было уже под сорок, но на работе и дома ее по-прежнему называли Таней, словно стараясь сгладить тяжкую ношу ее позднего девичества.

Горюнова была талантливой журналисткой и женщиной с неудавшейся судьбой. Такое иногда тоже случалось и, горевшая на работе журналистка превращалась в быту в обыкновенный «синий чулок», — Чем я могу быть вам полезна? — Горюнова села на диван.

– Я по делу об убийстве банкира Воробьева.

– Аркадия Борисовича, — оживилась Горюнова, — конечно, как я сразу не догадалась. Так ведь этому несчастному парню дали пятнадцать лет.

– А почему вы решили, что он несчастный?

– Но он же не убивал, — возмутилась Горюнова, — это так очевидно. Я видела этого парня. Типичный деревенский парень, не способный продумать на два хода вперед. Неужели вы думаете, я могу поверить в его виновность?

– С вами интересно разговаривать, — оживился «Дронго», — так, кажется, нужно говорить в подобных случаях. А кто тогда убийца?

– Не знаю, кто угодно, но только не он, — тряхнула своей мальчишеской челкой Горюнова.

Ее мать внесла чай в старинных, возможно, перешедших к ним по наследству, больших, красиво расписанных чашках. — Угощайтесь, — ласково сказала она, медленно выходя из комнаты. Мать журналистки была умной женщиной и справедливо считала, что у пришедшего в их дом так поздно мужчины могут быть свои, более конкретные интересы.

– Куда тогда делся пистолет? — спросил «Дронго».

– Не знаю, но его могли забрать убийцы. Да мало ли, что там могло произойти. Но в любом случае это не Назаров. Я видела его глаза на суде.

– Это не доказательство.

– Знаю, но я чувствую, что здесь что-то не так.

– Вы пришли к нему раньше всех. Верно?

– Кажется, да. Во всяком случае, у него в приемной никого не было.

Кроме его секретаря. Красивая такая девушка Кира. И этого несчастного парня.

– Вы не заметили в кабинете банкира ничего подозрительного?

– Конечно, нет, меня об этом и следователи спрашивали. Ничего необычного не было. Мы сели за столик, поговорили, и я вышла. Пейте чай, а то он остынет.

– Спасибо. Вы, кажется, разлили там кофе.

– Ах, это… — женщина чуть покраснела, — да, я случайно задела чашку с кофе и пролила на стол и кресла.

– Простите, вы разлили кофе на себя?

– Можно сказать, так. Я обычно хожу в джинсах. И хотя я успела вскочить, кофе пролился на кресла, и там уже невозможно было сидеть.

– Вы сразу вышли?

– Мне сказали, что пришла его супруга, и я вышла.

– Когда вы вошли, Назаров проверял вашу сумку?

– Конечно. Все лично проверил. Хотя охранники проверяли меня и внизу тоже. И, кстати, очень тщательно, словно чувствовали в тот день, что скоро убьют их хозяина.