Я сощурился в оптический прицел и вместо привычного перекрестия волосков узрел идиотскую красную точку в геометрическом центре окружности. Весьма похоже на видоискатель фотокамеры, только там виднеется прозрачный желтый кружок.

Изображение было своеобычным: точно цветной телевизор взбесился и начал путать все цвета и оттенки. Я забеспокоился, подумал, не лучше ли повертеть рифленый ободок, сделать окаянную точку чуток порезче...

Стоп!!! Отставить!! Прекратить!

Никаких изменений в последнюю минуту!

И не вздумай прицелиться чересчур низко, болван! Это не горный обрыв, это лишь кажется, будто палишь сверху вниз, а по сути бьешь почти напрямик...

Выключи всякое мышление.

– О, Господи!
– повторил Марти.

Я проворно покосился.

Парень смотрел в окуляры не отрываясь, и физиономия помощника, слабо освещаемая лунными лучами, казалась почти зеленой. Побледнел Марти весьма изрядно.

С предельной осторожностью, чтобы случаем не зацепить винтовку, я опять вооружился биноклем. Взял его в левую руку, пошарил взглядом по усадебному подворью.

Маленькая фигурка, смахивавшая издалека на эльфа из детских книжек с картинками, вывалилась наружу, спотыкаясь и шатаясь кинулась по ступеням. Люди Бультмана то ли замешкались, то ли оплошали, то ли вступили в схватку с Хименесом, старым бойцовым псом, и увязли по уши - не знаю. Только Долорес, облаченная прозрачной ночной сорочкой, по которой расплылось два или три темных зловещих пятна, исхитрилась вырваться из дому.

Маленькая фигурка; тоненькая девушка, с обнаженными руками и лодыжками. Должно быть, кожа тотчас покрылась пупырышками от холода, но едва ли Долорес это ощущала. В шоковом состоянии человек не замечает очень многого. Двух автомобилей, например...

Леона-Львица обернулась, точно поджидала кого-то. Ей вослед выскочил бронзовокожий юноша, голый до пояса, чудом успевший натянуть брюки. Поводя взятым наизготовку автоматом, Лобо уже вознамерился было выпустить по форду и "линкольну" добрую очередь, но, видимо, услыхал позади красноречивый звук и крутнулся, но выстрелить уже не успел.

Экипаж фургона опередил.

Пули ударили парня в спину, Эмилио выронил автомат, рухнул на колени. Шатаясь, Долорес-Анайа приблизилась к нему, попыталась поднять и оттащить, но сил не хватило: нелегок был возлюбленный братец, да и три пулевых ранения отнюдь не прибавляют бодрости.

Ноги Долорес подогнулись, она опустилась рядом с Эмилио, подняла голову брата, охватила обеими руками.

Девушка, вынесшая Элеоноре Брэнд смертный приговор. Ну, что ж, умела воровать, умей и ответ держать, - угрюмо рассудил я. Предупреждали тебя, краса ненаглядная. Незачем тыкать неповинную женщину кинжалом в сердце. Даже ради высочайших освободительных целей, между прочим.

Задняя дверца лимузина распахнулась. И Энрике Эчеверриа явился в полном блеске.

Рыжую бороду я различил даже с большого расстояния. Как и приличествовало простому наблюдателю, обер-палач оделся просто и неброско: обычный костюм, накинутый сверху, расстегнутый серый плащ. Но даже будучи наблюдателем, El Rojo не мог устоять против искушения принять небольшое участие в ночном спектакле.

Неторопливо достав пистолет, - боги бессмертные, судя по размерам, это был автоматический браунинг, столь популярный у супостатов-повстанцев!
– Эчеверриа оттянул и резко отпустил затвор. Подошел поближе к замершей, словно кролик перед змеей, Долорес, окинул ее критическим взором.

Наверное, ухмыльнулся. Лица я различить не мог:

Эчеверриа стоял вполоборота. Полагаю, все-таки, что ухмыльнулся.

В отличие от Рыжего Генри, я спешил. Избавился от бинокля, упер в плечо ружейный приклад, нашарил объективом прицела трагическую сцену. Понятия не имею, о чем размышляла в ту минуту дочь полковника Хименеса, но сидела она совершенно спокойно. Быть может, рассчитывала на чью-либо внезапную помощь.

Эчеверриа всадил пулю в грудь Эмилио-Лобо: правая рука, сжимавшая оружие, заметно дернулась и подпрыгнула. Ствол браунинга устремился к Долорес. Я чуть не спустил курок: пропадай она пропадом, вожделенная месть... Но Эчеверриа стоял в не слишком удобном месте, пуля могла зацепить некстати подвернувшуюся ветку. Да и не затем устраивал я эту операцию, чтобы заступаться за прелестную деву, которой все едино каюк.

Не убьет ее Эчеверриа - Бультман прикончит.

Свидетелей немец действительно оставлять не любил.

Снова дернулась рука, державшая браунинг.

Эчеверриа отступил и склонил голову к плечу, любуясь добросовестно исполненной работой. Внутри дома Бультман урезонивал старого матерого волчину, однако волчат пристрелил он, командир секретной пыточно-следственной службы. Можно было рассчитывать на благоволение Армандо Раэля.

Прожекторы, оставшиеся включенными в полную мощность, заливали фигуру сеньора Энрике светом ярким, почти ослепительным. И ветви остались далеко в стороне, и красная точка внезапно сделалась очень резкой и маленькой на фоне щегольского серого плаща...