— Дай нам уйти со знаменами и оружием! — выкрикнул Ходкевич, а Скопин-Шуйский уже отметил, что малое сделано — Смоленск деблокирован, враг деморализован.

— Гетман, с чего я должен отдавать тебе оружие, коней, провиант, пушки и порох? — Михаил уже понял, что Ходкевич не сможет организовать прорыв.

Когда у командующего нет воли к победе, даже с превосходством сил сложно побеждать. Да и переговоры были выгодны русскому войску. Пока шла подготовка к переговорам, выставлялся шатер, подбиралось вино, стороны договаривались о личной встрече без сопровождающих, русские обкладывали польский лагерь со всех сторон. Кроме того, на всякий случай, выстраивалась и вторая линия обороны. Второй воевода русских войск, Юрий Дмитриевич Хворостинин, уже знает, что нужно делать в отсутствии командующего.

— До утра есть время на ответ, — сказал Скопин-Шуйский и встал с кресла, посмотрел на вино, к которому не прикоснулся и пошел к выходу из шатра.

Ходкевич еще кричал вслед, говорил, что русский царь самозванец, что русские еще не знают всей мощи Речи Посполитой, чтобы нужно вспомнить русско-польскую войну [Ливонскую] и что русские пожалеют, что сами не сдались. Вот только Скопин не слушал. Он выходил из походного шатра, расположенного у подножия укрепленного лагеря поляков с чувством эйфории. Как же опасался молодой Михаил Васильевич не оправдать возложенную на его ответственность. Когда Димитрий Иоаннович ставил Скопина-Шуйского во главе всего войска, он рисковал, и Михаил это понимал. Теперь же все узнают, что русские сражаться умеют. И пусть Ходкевич от злобы стучит зубами, он уже проиграл. Завтра окончательно все решиться.

— Скажи, головной воевода, как поговорили? — спросил смоленский воевода Шеин.

— Со знаменами и оружными уйти хотят, я против, — ответил Скопин-Шуйский, не вдаваясь в подробности.

У Михаила Борисовича Шеина с молодым главнокомандующим сразу же не сложились взаимоотношения. Хотя с момента более тесного знакомства и прошло всего два дня, но уже можно было говорить, что два полководца не сработались. Шеин начал общение с поучений, считая, что его возраста и знатности хватит, чтобы иметь право указывать Михаилу Скопин-Шуйскому [в истории Шеина есть множество случаев местничества, он постоянно старался доказать свою знатность, вероятно мог быть и честолюбивым, хотя отмечалось, что являлся тихим и редко выражал сильные эмоции].

— Пусть уходят! Нам еще приступом брать их лагерь, людей положим, — вновь сорвался на неуместные советы Шеин.

— Я более не хочу слышать твоих советов, воевода! И в розум не возьму, от чего токмо с тобой и говорю! Надо будет мнение твое или чье иное услышать, так созову Совет, на то он и придуман нашими дедами. А нынче отправляйся в крепость и кабы к полуночи у меня были все семь большие пушки! — тон Михаила был такой, что Шеин не посмел возражать.

Однако, будь Скопин-Шуйский не столь родовитый, Шеин обязательно затеял бы местнический спор с этим юнцом. Хворостинина смоленский воевода уже успел смутить своими советами, но вот главнокомандующий оказывался не по зубам.

— Андрей, собери мне комполков! Да скажи Юрию Дмитриевичу Хворостинину, кабы пришел, как время найдет, то не срочно, но хочу с ним обсудить наше утро, — сказал Скопин-Шуйский, подражая царю, который однажды назвал полковых голов «комполками».

— Все исполню! — сказал Алябьев и поспешил из шатра командующего.

— А еще… приведи ко мне этого ляха — Михалевского, поговорю с ним, он заслужил, — усталым тоном сказал Скопин.

Андрея Семеновича Алябьева Скопину-Шуйскому посоветовал государь. И это несколько смутило Михаила Васильевича, который расценил, что к нему приставили соглядатая и не доверяют. После, поразмыслив, командующий все же принял, как неизбежное присутствие какого-то дьяка [в РИ А. С. Алябьев — участник Второго ополчения, проводил много организаторской работы].

— От сердца отрываю. Зело разумный муж это. Сгодился бы на любом месте, но и войсках нужны и писари и дьяки, — говорил государь-император.

И Скопин проникся, что такое грамотный организатор. Ведь дать приказ — это одно, но когда есть во всех полках бумаги с письменными распоряжениями, да еще и сами командиры расписались в получении, то есть с кого и взыскивать, и требовать. Порядок Алябьев наводил во многом, но никогда его деятельность не противопоставлялась решениям Скопина.

Михаил Васильевич учился уважать противника. Ему и учителя говорили, что побежденного героя можно и уважить, только не отпускать, чтобы вновь с ним не встретиться. А этот Михалевский чуть не опрокинул полки правой руки, которые были численно многим больше, но не ожидали удара. В сущности, Вацлав спас остатки войска Ходкевича, дал тому шанс сдаться.

Воспоминания накатили на Скопина-Шуйского, свежие воспоминания, двухдневной давности. Уже не раз Михаил Васильевич прокручивал в голове ход сражения, что бы понять, что можно было сделать еще, как правильно поступить, где были недоработки, а какой тактический прием сработал лучше всего.

4 мая передовые полки, при усиленной поддержке поместной и дворянской конницы, а так же башкир, начали перекрывать все маломальские дороги и направления, обкладывая осаждающее Смоленск польское войско. Устанавливались стационарные посты. Теперь никто не мог проехать к Смоленску. Остальным русским войскам было приказано спать.

В ночь на 5 мая началось выдвижение полков. Благодаря блокировке подходов к Смоленску, противник мог только догадываться, что происходит что-то неладное, так как три разведывательных польских отряда были нейтрализованы. С рассветом началась атака, целью которой были польско-литовские гусары. Скопин-Шуйский соглашался с царем в том, что война должна приносить, если не прибыль, то не быть сильно в ущерб. Коли есть возможность убить меньше хороших вражеских лошадей, так почему не сделать так? Ведь таких лошадей в России почти нельзя купить, а русская конница должна быть действенной силой.