Но даже это было крайне немного, а пустить больше поездов железная дорога просто не имела физической возможности. Ведь кроме переселенцев по дороге и очень много грузов разных везли, причем сейчас основным грузом из Забайкалья стало зерно, а в противоположную сторону двигались в основном порожние вагоны. То есть не только порожние, но на сорок четыре ежесуточных эшелона семь были пассажирскими, от пяти до восьми везли хоть какие-то грузы, а остальные шли пустыми под загрузку на забайкальских зерноскладах.

Потому что зерна было много. И его в европейскую часть России ежесуточно поступало по пять — шесть тысяч тонн, а всего Николай Павлович рассчитывал, что перевезти получится почти миллион тонн. Очень много. На сорок миллионов потенциальных голодающих — по одному американскому бушелю зерна…

Иван Алексеевич, просматривая данные по перевозкам, с грустью поинтересовался у Николая Павловича:

— Вот мы тут собрались запас на три года запасти, а выходит, что все потратим да еще и не хватит. А ты говоришь, что засуха и в другой год повторится. Что делать-то будем?

— Что? Да ничего не будем делать, мы уже все, что можем, сделали. Половину запаса своего отправили, даже меньше, потихоньку и все, что американцы нам еще привезти должны, тоже отправим. Наши ученые агрономы говорят, что Забайкалью нынче и своего урожая хватит, так что не пропадем. Да и людишек к нам возить не перестанем.

— А кого не перевезем, то пусть помирают?

— Вот сколько времени тебя знаю, столько и вижу перед собой дурака. Мы людей не кормим, мы им лишь толику малую помогаем. У них и своя еда есть, немного, но есть — а то зерно, что мы сейчас им шлем, поможет есть уж не совсем впроголодь. И всё, ты пойми: ну никак не может один миллион человек прокормить полтораста миллионов! Так что переставай волосы на себе рвать, делом займись.

— И каким же мне теперь делом заниматься?

— До конца лета нужно в Букачачу дорогу нормальной колеи закончить: в Красном Камне печи уже почти достроены, в сентябре их пускать будут… если кокс найдется. И первая твоя задача — сделать так, чтобы нашелся.

— А с голодом…

— Иван Алексеевич, голод — это забота не твоя. Голод этот, считай, вообще в другой стране. В чужой для нас стране.

— Это почему это «чужой»? Там ведь люди русские…

— И не русские. Но в своей стране мы о людях заботимся, у нас никакого голода нет и не будет. Потому что мы — власть этой страны — об этом думаем и делаем все, чтобы беда к нам не пришла. А власть той страны думает только о мировой революции, ей на народ вообще плевать!

— Так большевики и царя свергали, чтобы народу…

— Ну? Что замолчал? Ладно, за тебя продолжу: они говорили, что за счастье для народа. Мы с тобой тоже большевиками назвались, но раз уж мы на самом деле за это счастье, то наша задача его и обеспечить. Так что готовься, будешь счастье народу приносить.

— И когда?

— Ты не поверишь: скоро. Не одни мы для народного счастья трудимся в поте лица, и есть мнение, что уже в следующем году… но если осенью печи в Красном Камне на заработают, то ты этого уже не увидишь!

— Это почему?

— Потому что я тебя в печь вместо кокса запихну. Так понятно?

— Так — понятно. А сразу понятно объяснить не мог?

В правительстве Советской России считали, что основная проблема — это обеспечение хоть какими-нибудь продуктами миллионов голодающих. Которых было уж как-то слишком много, но ведь это «природа виновата»: тут и засуха, уничтожившая урожаи от Днепра до Урала и даже дальше, и нашествие саранчи, превратившее Кубань в серую голую землю без малейших следов зелени. А в правительстве Забайкальской республики было совершенно иное мнение: Николай Павлович был убежден, что основной проблемой Советской России было практически полное отсутствие мест, куда голодающий мужик мог бы пойти поработать.

Потому что если бы мужик где-то поработал, произвел хоть какую-нибудь промышленную продукцию, то эту продукцию можно было бы где-нибудь продать, а на полученные деньги — купить какое-нибудь продукты. Которые, хотя и прилично подорожали на мировых рынках, но оставались вполне доступными. А местами эти продукты даже подешевели — но чтобы их купить, нужно было что-нибудь ненужное продать…

Или залезть в кубышку, однако в правительстве России никто даже думать не захотел на эту тему. По двум причинам: во-первых, нехрен было рассказывать быдлу о том, что такие кубышки а принципе существуют, а во-вторых, кубышки были вообще личными, а с чего бы это личные сбережения тратить на то, чтобы какое-то мужичье не дохло с голоду? К тому же с востока вон зерно эшелонами везут, там более не время светить свои тайные загашники…

Некоторое неудобство для руководителей страны создавало то, что хозяевами кубышек было все же не очень много людей, в правительство входящих, а большинство все же на самом деле думало, что они «за права трудящихся» — и это большинство как раз и составляло «опору и защиту» немногочисленных «богатеньких буратин». Но лишь до тех пор составляло, пока не знало о загашниках. А временами «опора» принимала решения, как-то не очень соответствующие мечтам борцунов на мировую революцию. Например, после очередного «совещания по мерам борьбы с голодом» правительство было вынуждено поддержать предложение «группы товарищей» о передаче Путиловского и Обуховского заводов под управление Министерству промышленности Забайкальской республики. То есть их передавать было даже не особенно жалко, Путиловский практически стоял из-за отсутствия заказов и сырья — да и рабочих было кормить нечем, Обуховский просто стоял пустым, но это создавало прецедент…