Но как? Келсон никогда прежде никого не убивал даже шпагой, хотя знал, как это делается. К тому же coup de grace куда более сознательный поступок, чем смерть в пылу сражения. То, что потенциальные жертвы Келсона были его врагами, нисколько не упрощало дело. Одно дело, когда ты наносишь удар милосердия другу или товарищу по оружию как последний жест сострадания, другое – когда ты наносишь его врагу, особенно если не можешь быть уверен, что месть не закралась в мотивацию этого поступка. Келсон получает куда более важный урок, чем просто узнает, как остановить сердце, когда убивает троих, оставшихся в живых.

Четыре года спустя он вновь вынужден столкнуться в магической дуэли со своим кузеном. За прошедшие годы молодой король получает как утонченность, так и некоторую непринужденность, самоуверенность, которая доставляет немало беспокойства его чуть более молодому оппоненту, несмотря на то, что Конал сам получил свои знания от члена Камберианского совета.

– Это бессмысленно, – пробормотал Келсон. – Заговаривай круг.

– Я? – прохрипел Конал.

– Да, ты. Ты начал все это. Я позволяю тебе начать и эту глупость. Или ты не знаешь, как?

Насмешка оказала свое воздействие. Задетое чувство собственного достоинства заставило выпрямиться его во весь рост. Сделав на негнущихся ногах несколько шагов назад, Конал без каких-либо приготовлений поднял руки над головой, шепотом накладывая заклятие. Позади него, на полу, окружив его, вспыхнул полукруг темно-красного огня, заставив придворных суетливо отпрянуть назад, прижимаясь к южной стене залы, те же, кто был за спиной Келсона, отступили в оконные проемы.

Испробовав преграду, воздвигнутую Копалом, Келсон с облегчением подумал, что для раскрытия ее смертельный исход не понадобится, закончив тем временем свою часть заклинания, он одним взмахом поднял руки над головой, изящно выгнув их в дугу. Вспыхнувшее позади него темно-красное пламя слилось с огнем, зажженным Копалом, заключив их обоих в красный круг.

– Теперь вновь твоя очередь, – опуская руки, сказал Келсон.

Беспечность, с которой король произнес эти слова, наводящая на мысль, что все, чтобы не предпринял Конал, тщетно, злила капризного принца, но он лишь снова поднял руки на уровень плеч, повернув ладони внутрь, к центру круга.

– Если ты ожидаешь услышать какой-нибудь банальный стишок, то ты ошибаешься, – сказал Конал. – Мой учитель не верит в это. Я торжественно заявляю, что все, что будет происходить внутри круга, не выйдет за его пределы, и никому, находящемуся вне его, не будет причинен вред, и он не может быть разъят до тех пор, пока один из нас не одержит не вызывающую сомнения победу над другим. Ты подразумеваешь это?

– Именно, – согласился Келсон, тоже вновь подняв руки. И с кивком Копала он начал, как и Конал, изливать энергию внутрь обшивки круга, едва осознавая, что огненные дуги, которые каждый возвел над своей головой заклинанием, поднимаются, чтобы образовать над ними свод. Когда все было закончено, казалось, будто они стоят под куполом из розоватого, слегка матового стекла. (В поисках святого Камбера.)

Таким образом, внешнее проявление защитного круга может варьироваться, однако сама по себе защитная функция остается непреложным его компонентом. Лишь раз мы были свидетелями магической дуэли, начатой без предварительного образования круга, когда взбешенный Синил сталкивается лицом к лицу с Хамфри Галларо, священником-михайлинцем, отравившим его первенца во время крещения. Камбер и его родня спешно стали поднимать защитные поля, которые не так эффективны, как защитный круг, но все же лучше, чем ничего, в случае опасности.

Они успели вовремя, так как последовавшие за этим слова заклинания, произнесенного Синилом, потрясли сам воздух, древние, вселяющие ужас слова отдавались эхом в сводах, балках и покрытых мозаикой панелях.

Заклинанием Синил заставил появившийся огонь окружить его – живое пламя, которое было не столько видимо, сколь чувствовалось, ощущалось теми, кто был снаружи. То был огонь, который можно было заметить лишь краешком глаза, и который исчезал, если смотреть на него в упор, однако от этого он не становился менее смертоносным, попади он в незащищенного… Михайлинец в свою очередь двинулся навстречу Синилу, окутанный золотой дымкой, остановившись лишь тогда, когда всего несколько метров искрящегося пространства разделяло их.

Воздух светился от напряжения, ясно различимые молнии сверкали в пространстве, отделявшем одного от другого, безрезультатно отскакивая от защитных полей. Воздух был колюч и едок, словно заряжен. Во все нарастающем потоке энергии свечи почти совсем оплыли. И он изливался с ревом вниз, отдаваясь эхом в стенах каменной палаты, сверкая вокруг голов двух соперников, словно беснующиеся уродливые нимбы. Еще большая волна задула все свечи, и мгновение ветер завывал почти в кромешной тьме.

Вой ветра становился тоном выше и выше до тех пор, пока зрители не смогли различить два голоса – невыразимые, мощные, злобно спорящие друг с другом в бездне, которая открылась силами, вызванными в смертельном бою. Давление нарастало, и наблюдатели старались защитить свои уши, глаза и разум от неслышимого, невидимого, непостижимого, обстреливающего их органы чувств отовсюду.

В конце концов михайлинец зашатался и испустил сдавленный отчаянный стон, его взгляд наконец прояснился, прося о пощаде, и он упал. Внезапно наступила тишина, и комната погрузилась во тьму. (Камбер Кулдский)

Столкновение между Синилом и Хамфри можно рассматривать как неформальную магическую дуэль, как и дуэль, в которой Синил нанес поражение Имру, и столкновение Джеханы с Чариссой. В соответствии с характером возникновения неформальных дуэлей, обычно возникающих под влиянием момента, один из противоборствующих, как правило, погибает. Мы с самого начала знаем, что если выиграет Синил, он не пощадит Хамфри. Однако Имр не позволил Синилу убить себя, предпочтя умереть по своей воле. Джехана остается живой лишь благодаря тому, что смертельный удар Чариссы был в самый последний момент отведен Морганом и Дунканом, благодаря вмешательству, которое было бы невозможным, если бы две женщины сражались по соответствующим правилам в заговоренном круге.