Октябрь сорокового года в Минске начался с легкого дождя, постепенно истончившегося в холодную противную морось. Временами она уходила дальше в поля, и из прорех в тучах над городом тут же выглядывало осеннее солнце — уже не такое жаркое, как минувшим летом, но все еще теплое и дружелюбное. Час-два, и небо начинало хмуриться вновь, подпитываемое белесым дымком из домовых печных труб и подпираемое мощными столбами дыма из всех четырех высоченных труб минской ТЭЦ…

Тук-тук-тук!

До подвального жилища нелюдимого сапожника Ефима непогода почти не доставала, оседая тонкой пленкой воды на стенах верхних этажей; но в любом случае, жаркое дыхание растопленной печки-булерьянки вот уже неделю подряд надежно выжигало любую возможную слякоть и плесень из самых дальних углов ярко освещенной мастерской. Самого хозяина в помещении не было — отошел по делам, зато за верстаком работала его юная ученица, уверенно собирающая из фигурных кусков черной хромовой кожи будущий верх женских зимних полусапожек.

Тук-тук-тук!

Небольшой сквознячок колебал полупрозрачный огонек спиртовой горелки, на которой тихонечко исходил парком небольшой котелок с закопчеными боками. С угловой полки бубнил что-то бравурное небольшой репродуктор, который держали не столько ради новостей, сколько как точные звуковые часы и отчасти утренний будильник… Внезапно, тихий уют мастерской нарушил сильный удар чего-то тяжелого во входную дверь: массивная створка с честью выдержала это испытание, чего не скажешь о человеке, что подскользнулся на ступеньках и въехал в нее плечом и головой. Из-за толстого дерева раздались глухие чертыхания, затем какая-то возня, и наконец по-очередно щелкнули замки — впуская в теплое помещение порыв уличного ветра, напитанный запахами прелой осенней листвы и влажноватой уличной свежести. Вместе со сквозняком, бесцеремонно рапахнувшим пошире дверцу оконной форточки, в мастерскую вступил и ее хозяин, причем сделал он это три раза подряд — ибо явился не один, а в компании грубовато сваренной тележки на двух колесиках. Не пустой, естественно: четыре крепко сколоченных посыльных ящика с почтовыми штемпелями, поверх коих была привязана сумка с продуктами. Вот мужчина и тягал весь этот груз с подъездного крылечка в свое жилье, попутно раздеваясь-избавляясь сначала от кепки, затем от куртки-дождевика, ну а в последний заход с явным облегчением скинул и чуть отсыревший пиджак.

— Погода мерзкая…

Сменив сапоги на теплые домашние тапки из обрезков овчины, Ефим Акимович небрежным пинком сдвинул с прохода один из ящичков, умылся, и проинспектировав чайник, поставил его на огонь. Подумал, затем присел за верстак по-соседству с беляночкой да и начал отдирать старые подметки с поношенных, но еще крепких сапогов. За всю свою жизнь «медвежатнику» еще не попадалось людей, с которыми было бы так же хорошо молчать на двоих, как с его ученицей: и честно говоря, он все больше и больше начинал ценить такие вот моменты. Пока чайник кряхтел и пыхтел, готовясь забурлить крутым кипятком, в умелых руках мастера подметки уступили напору клещей — девушка же, как раз успела закончить с заготовкой-подготовкой верха будущих полусапожек и начала раскладывать на куске тонкой кожи перчаточные лекала.

— Тебе твоей травы заварить, или чайковского прогонишь?

Мимолетно улыбнувшись, девушка подтвердила:

— Чай.

Чуть позже, когда они уселись за обеденным (и много каким еще) столом и ученица начала инспектировать содержимое большого газетного кулька со свежими пончиками, наставник недовольно проворчал:

— Слушай, где ты находишь таких недоумков? Я за жизнь много чудиков повидал, но сегодняшний проводник… Пока твою посылку с него вытряхал, он раз десять переспросил, кто я такой и чего мне надо, да еще по ходу пьесы два раза навернулся. Глаза какие-то мутные… Никак на марафете сидит?

Размешивая темно-красную заварку, девушка легко пожала плечами:

— Главное, что дело свое сделал хорошо. К тому же, всего через полчаса он тебя напрочь забудет, и хоть пытай его — не вспомнит.

— Да? Хм, ну…

После воркутинских курортов «медвежатник» тоже начал считать, что осторожности слишком много не бывает, так что настроение его резко улучшилось, и захотелось «поскрипеть мозгой», узнавая что-нибудь новое и необычное.

— Александра, скажи на милость, если это конечно не тайна. Вот красота твоя: она природная, от матушки-батюшки — или от ведовства-волховства?

Аккуратно расправляясь с еще теплой выпечкой, блондиночка удивленно вскинула бровки и задумалась, явно подбирая слова. Отвечать же вообще начала, лишь расправившись с третьим пончиком и сделав пару глотков ароматного пуэра:

— У каждого человека есть то, что составляет его суть и личность. Чем сильнее его… Душа и Узор, тем это заметнее: их связь с телом исподволь изменяет плоть, понуждая ту хоть как-то соответствовать духовному наполнению. Это нельзя как-то отменить, или хотя бы изменить… Вернее, мне просто неизвестно, как это сделать без вреда для себя. Можно сказать, что это своего рода печать: ну или сама природа человеческая так отмечает тех, кто идет путем самосовершенствования.

Помолчав и попытавшись уложить в памяти как всегда честный, но все равно по-большей части непонятный ответ, Ефим признался:

— У меня порой от твоих ответов ум за разум заходит.

— Так не спрашивай.

— Пф! Любопытство вперед меня родилось!..

Вытирая пальчики чистым полотенцем, лиловоглазая волховка (за меньшее ее сапожник уже и не держал) довольно мило улыбнулась, и вместе с недопитым чаем вернулась обратно к перчаточным лекалам. И уже оттуда довольно-таки равнодушно заметила: