Разумеется майор помнил! Потому и ответил без раздумий:

— Убежденный монархист, контрреволюционер и враг советской власти, сбежавший с братом и сыном к белофиннам в тысяча девятьсот тридцать четвертом году. Нам тогда в Карелии внеочередные учения устроили, и дрючили на них так, что… Мда. Хотя виноваты, вообще-то, были конвойные, просохатившие их самовольный уход из лагеря!

— И если уж Спиридонов черпал для своего «Самоза» из таких источников, то и мне ничего не мешает перенимать удачные решения со стороны. Понял?

— Так точно.

— Тогда переодевайся, устрою тебе персональные курсы усовершенствования старшего командного состава. Только прежде своему чемпиону политику партии разъясни, по поводу его тренировочного процесса на ближайшую неделю.

Пришедший в себя Вилен и в самом деле лупал глазами, не торопясь покидать такие уютные и мягкие коврики. Подойдя к нему, Горстнев присел и внимательно присмотрелся к зрачкам, выискивая признаки возможного сотрясения. Не нашел, и обрадованно протягивая руку помощи откровенно квелому ученику, добродушно-сочувствующе осведомился:

— Ну, как ты?

Здоровяк в потрескивающей на плечах форме с тихим кряхтением уселся по-турецки, тряхнул головой и честно признался:

— Что-то мне мал-мала не по себе, тащ командир.

— Чего так?

Вновь помотав головой и пару раз шлепнув себя по щекам, Вилен ненадолго замер, разглядывая что-то увлеченно рисующую за конторкой девицу-красавицу.

— Ну, не знаю. Просто, если у них тут даже художницы такие, то мне уже как-то страшно становится…

В первый день весны в Минске было так пасмурно, что казалось — над ним в несколько слоев собрались тучи едва ли не со всей Белоруссии, вознамерившиеся по-быстрому избавиться от залежавшихся с зимы запасов снега. С виду вполне пушистого и белого, но однако же неприятно-влажного: кружась в переменчивых потоках теплого мартовского ветра, мокрые хлопья моментально облепляли любого горожанина со всех сторон, ограничивая прямую видимость едва ли десятком метров. Вот в такую веселую погодку и возвращался домой честный советский сапожник Ефим Брайдер, то и дело поправляя сползающую лямку вещмешка на правом плече, и помахивая в воздухе легким чемоданом. Нет, кое-что в нем конечно же лежало, но в сравнении с тем, как багаж распирало вещами и гостинчиками при убытии в Нижний Новгород…

— Не понял?

Поймав себя на том, что уже второй раз подряд проходит мимо нужного крыльца, мужчина остановился, тряхнул головой и присмотрелся. Двор был точно тот самый: перекосившиеся от времени щелястые дровяные сарайчики, недавно отремонтированный парой свежих досок нужник, вдали из кирпичного «сруба» торчала водозаборная колонка… Тот двор, знакомый как свои пять пальцев! Однако же, вход в его мастерскую отсутствовал. Негромко выматерившись, он шумно выдохнул, отгоняя настырно лезущие прямо в глаза снежные перья: собрался и медленно повел головой, внезапно зацепившись взором за угольно-черного ворона, сидящего на верхушке столба, с которого к дому тянулся электрический кабель.

— Кра-а!

Моргнув, Ефим Акимович потряс головой, словно норовистый жеребец, и внезапно осознал, что зрение его резко поправилось, и теперь он все прекрасно различает.

— Ну Александра! Наверняка ведь ее штучки!..

— Кр-рар!!!

Дернувшись от пролетевшей прямо над его головой птицы, мужчина сдавленно чертыхнулся и все же добрался до входной двери в свою мастерскую. Позвенел ключами, открывая замки в правильном, и известном только ему и ученице порядке (а иначе внутренний засов так и останется на своем месте), зашел и с облегченным вздохом расстался с поднадоевшим неприятно-габаритным чемоданом. Скинул верхнюю одежду, тут же с наслаждением запустив пятерню под душегрейку: уезжал по холоду, ну и оделся соответственно, а вот когда вернулся, пришлось всю дорогу от вокзала до дома терпеть и потеть.

— Так!..

С удовольствием констатировав, что в его биндежке довольно тепло, мужчина прошел вглубь и приложил ладонь к округлому боку печки. Заглянул в топку, полюбовавшись на едва слышно потрескивающие-рдеющие угольки, подбросил на них пару сучковатых полешков и вновь распрямился.

— Э-эх, в гостях хорошо, а у себя все одно лучше…

Не договорив, мастер по обуви и замкам уперся взглядом в непонятные прямоугольные коробочки, которые волховка (больше ведь некому) зачем-то разложила сушиться поверх газетной «скатерти» прямо на его обеденном столе. Взяв одну такую и скребнув ногтем, мужчина обнаружил, что эта непонятная плоская тара сделана из обрезиненной дюральки — более того, к ней и крышечки имеются, с пружинными защелками. А еще, Александра для какой-то своей надобности промывала их спиртом-ректификатом — уж такие-то вещи Ефим определял влет! Осуждающе цокнув, хозяин помещения вернул коробочку на стол и обратил внимание на верстак, где аккуратно были разложены разные…

— Хм?

С некоторым удивлением рассмотрев довольно красивый нож-складешок с изогнутым широким лезвием, он перенес внимание на зажатую в тисочках заготовку, чей довольно длинный клинок был плотно умотан в черную тряпичную изоленту. А вот хвостовик зачем-то расковали-изогнули наподобие половинки полой трубки, и залили в нее что-то темное с багровым отблеском. Надо сказать, очень характерным для тех, кто разбирался в драгоценных камнях: заинтересовавшись, Ефим Акимович не поленился дотянуться до малого шильца и ткнуть им в этот странный наполнитель — обнаружив, что тот подозрительно напоминает…