Я стал спускаться дальше.

Становилось все темнее, но, по мере того, как темнота сгущалась, я перебирал руками все легче и легче, потому что у меня появился кое-какой опыт. Когда я посмотрел вверх в следующий раз, входное отверстие было размером с блюдце. Дальше, дальше, вниз, вниз.

И вот шахта кончилась.

Еще минуту назад я довольно ловко отталкивался от каменных стен шахты. А в следующее мгновение я беспомощно раскачивался на веревке, потому что вместо камня мои ноги натыкались на пустое пространство. И хуже того — я соскальзывал вниз все быстрее и быстрее. Мои болтающиеся в пустоте ноги безуспешно пытались поймать веревку. Мои руки обжигало, как огнем. Но только они могли меня выручить, и поэтому я, превозмогая боль, сжимал ладонями веревку изо всех сил. И наконец вспомнил, что в самом низу Славной норы должно находиться огромное помещение высотой в пятьдесят футов. Это оно и есть. Вот почему я не могу дотянуться до каменных стен. В этом месте шахта расширяется. Как только я это сообразил, я перестал качаться как маятник.

Спустя пять секунд, а может быть, и месяц мои ноги наткнулись на дно. Я не тратил ни минуты времени на то, чтобы отдышаться. А путь мне указывала ослабевшая веревка. И там было что-то вроде легкого свечения, какое бывает в огромном холодном подвале с крохотным оконцем. Лицо Фионы казалось бледным пятном на фоне серого камня. Ее кожа была теплее камня, на котором она лежала, но лишь совсем немного.

Я окликнул ее по имени. Мой голос гулко отдался в этом соборном пространстве.

Никакого ответа.

Я приблизил свое лицо к ее. За четыре недели мы провели вместе целую жизнь, и мы находились только в самом начале. И это не могло закончиться сейчас.

Это и не закончилось. Она дышала. Но когда этот страх исчез, он освободил место другому страху, тому, который я отгонял от себя на всем пути спуска в шахту. Я вцепился в решетку, на которой лежала Фиона, и оттащил ее в сторону, в темноту, подальше от слабого мерцания входного отверстия.

И это произошло.

Страшный грохот прокатился под каменными сводами. Воздух наполнился пылью. И сразу же новый грохот.

Но мы теперь уже находились вне досягаемости для снайпера. Я не стал возвращаться, чтобы посмотреть наверх и увидеть крошечную темную точку на краю маленького отверстия, четко вырисовывающуюся на фоне неба. Голову того, кто произвел эти выстрелы и скатывал камни в бездну.

На это были две причины. Во-первых, мне не хотелось испытывать судьбу и получить пулю в глаз или камень. Во-вторых, даже если бы я и смог на таком расстоянии разобрать черты лица, я все равно бы не пошел смотреть, кто это.

В этом не было никакого смысла.

Я уже знал кто.

Дверь контрольной комнаты была в пятидесяти ярдах по коридору, с правой стороны. Она была не заперта: в Арднабрюэ не бывало никаких преступлений, если не считать покушений на убийство. Я вошел туда и отыскал свет и телефон. Услышав мой голос, дежурный подавился глотком воздуха, будто его ударили ножом.

Спустя десять минут он прикатил сюда по дороге, идущей впритирку к лентам конвейера, на пикапчике «тойота».

— Сейчас прилетит вертолет, — сказал он.

Огни пикапчика осветили альпинистскую веревку, змеей свисавшую вниз, словно веревка колокола на заднем дворе какого-то зловещего собора. Он уставился на веревку и сказал:

— Вы никак не могли здесь спуститься.

— Поживее! — попросил я.

Я едва мог говорите. На лицо Фионы легли ужасные тени. Мы осторожно приподняли решетку и поставили ее в пикапчик. Я забрался гуда следом и всю дорогу держал руку Фионы, устрашающе холодную. Мы медленно катили обратно по этой дороге, ехать было не меньше мили, и в ослепительно желтом луче фар грубо обтесанные скальные стены отбрасывали давящие черные тени. Дежурный со своего места за рулем задавал мне какие-то вопросы. Я не отвечал на них, потому что я их и не слышал. В животе у меня как будто все стянуло в болезненный узел. «Быстрее», — думал я.

Но «быстрее» означало бы тряску. А тряска означала бы больше кровотечения. Да еще и на вертолет уйдет время, пока он тут появится. Так что не было нужды в спешке. Либо Фиона умрет, либо она не умрет. И ничего поделать с этим я не мог.

Я только мог отправиться на поиски того человека, который пытался убить ее. И с успехом осуществил убийство Эвана. Я мог стащить его оттуда, пока это не началось сначала.

А на берегу сиял ослепительный день. У бараков я отыскал одеяла и укутал Фиону. Я снял защитный шлем с ее головы и разгладил ее волосы.

— Холодно, — с трудом произнесла она.

— Тебя везут в больницу, — сказал я.

Она улыбнулась. Это была трагическая улыбка. За один всего лишь час Фиона постарела. Но в ее лице для меня по-прежнему жила удивительная сладость. «Прекрати, — сказал я себе. — Тебе надо чертовски хорошо постараться, чтобы не зарыдать».

— Любовь моя! — сказала она.

— Не болтай, — ответил я таким спокойным голосом, на какой только был способен.

«Крутой ты парень, Фрэзер. Она умирает, но именно она пытается тебя приободрить».