Бумагу венчала украшенная вензелями переламутрово-золотистая надпись «Постановление Верховного Совета Магии». Хелена читала текст под ней — обычные чёрные чернила, строгие разборчивые буквы, — и глаза её становились больше и больше. Когда она подняла взгляд, сэр Рейверн едва удержался от того, чтобы не вздрогнуть: такой он был пронизывающий, полный холодной ярости и ненависти.

— Поздравляю вас, — слова её сочились ядом.

— Вы знаете, что в этом нет моей вины, миледи.

— Разумеется.

Она отбросила письмо, мотнула головой и ушла, хлопнув дверью так, что дрогнули книжный шкаф, канделябр и висящая на стене картина. Сэр Рейверн прижал пальцы к переносице, медленно проводя от неё ко лбу и обратно. У него болела голова, и что-то подсказывало, что болеть она будет ещё очень долго.

Воздух колыхнулся, и, нехотя открыв глаза, сэр Рейверн посмотрел на Одина. Тот поднял упавший на пол лист и усмехнулся.

— Вам смешно? — поинтересовался Рейверн.

— Да. Я нахожу это забавным.

— А мне показалось, что меня убьют.

— Вряд ли это сделает леди Арт.

— Уж не знаю, какая смерть была бы милосерднее.

— Вряд ли от её рук, — Один снова хохотнул. — Радуйтесь, что она этого не сделает. Значит, — тут же посерьёзнел он, — теперь вы регент, а ей придётся выйти замуж, чтобы получить трон?

Сэр Рейверн кивнул.

— Вас это интересует?

— Не так, как вам бы хотелось, Рейверн.

— Тогда я боюсь представить, за кого она выскочит назло мне.

— Посмотрим.

И Один исчез.

Долго просидеть в одиночестве Хелене не удалось: Один материализовался в комнате, и пришлось быстро стереть слёзы. Она забралась глубже на кушетку, подбирая под себя ноги, сжалась и отвернулась.

— Я всё равно знаю, что ты плачешь.

— Тогда уйди и не мешай мне! — Она всхлипнула и снова мазнула ладонью по щеке.

— Думаешь, они стоят твоих слёз?

Один подошёл ближе и опустился на корточки.

— Нет. Но у меня есть чувства, и по ним только что прошлись. Мне плохо. И обидно. И… Я не хочу плясать под их дудку, — заявила она совсем тихо, скрипящим, срывающимся голосом. — Я не буду этого делать!

— Даже мне приходится, Хели. Повернись ко мне.

Она мотнула головой. Один вздохнул и с почти незаметной улыбкой в уголках губ потянулся к её лицу.

— Не трогай меня, — просипела Хелена, но в этот раз он не послушался. Дотронулся до её щеки, проводя горячим шершавым пальцем вверх по мокрой дорожке, и поддел скатывающуюся слезинку.

— Посмотри на меня, — повторил он уже мягче, и пальцы касались лица легко, нежно.

Хелена нахмурилась, быстро прикусила губу и, шмыгнув носом, повернулась. Её глаза были красными, но смотрели всё равно строго и серьёзно, неприступно.

— Они хотят, чтобы ты играла по их правилам, — прошептал Один тем самым обволакивающим бархатным низким голосом, которому сложно было не поддаться, и его ладони накрыли собой её. — Так сделай это. И пусть они пожалеют.

Хелена молчала, сверля его взглядом, но Один видел: он поселил в ней тень сомнения. Ей нравится идея, что люди станут жалеть о решениях, принятых против неё; что она разыграет свою партию и оставит всех в дураках. Но что-то подсказывало, что он станет первым, кто пожалеет, когда она выйдет замуж.

Новости разлетелись быстро, будто их разослали всем и каждому и лишь для того, чтобы поглумиться. Хелена чувствовала себя ужасно неуютно, все мечты о балах развеялись, как дым, стоило ей прибыть, и она с удовольствием уехала бы домой, но у неё были обязанности. Особенно тяжело они легли на плечи сейчас, когда все думали, что она должна быть раздавлена, и оттого сильнее хотелось показать, насколько все неправы. Даже если они правы.

Один сопровождал её, это не обсуждалось, будто стало само собой разумеющимся, и вначале Хелена с неудовольствием думала, что его присутствие отпугнёт других, но он почти не появлялся рядом, и только его взгляд обжигал спину. Впрочем, смотрел не только он: сегодня, на её первом балу со смерти матери и после сокрушительного решения Совета Магии, удивляться всеобщему вниманию было бессмысленно. Все вдруг захотели с ней поговорить.

И Хелена общалась с другими гостями, как ни в чём не бывало обмениваясь дежурными фразами и вопросами: «Вы прекрасно выглядите! Кто шил ваше платье?», «Как ваши дети?», «Да-да, мне её очень не хватает», «Нет, я не думаю, что это станет проблемой», — ничего особенного. Ей что-то рассказывали, совсем как рассказывают друзьям, а она лишь улыбалась, кивала — и забывала и рассказчиков, и их истории через секунду. Какая разница, если она и так знала, что всё их внимание, вся учтивость — лишь притворство, лицемерие. В любой другой ситуации они бы с ней и не заговорили; возможно, единственным комментарием в её сторону стало бы искусно замаскированное под вопрос — совсем не оскорбительный, разумеется — замечание: «А не рано ли вы сняли траур, ваше высочество?»