— Может, и так, — сказал Морелл. — Но это всего лишь один источник. Этого мало.

Мы принялись обсуждать наше будущее со всех сторон и в конце концов сошлись на двух вещах — нужно выращивать скот и постараться получить контракт на изготовление шпал для железной дороги. Возле нас есть неплохой лес.

Наверное, когда все расходились по домам, каждый решил затянуть пояс потуже, тратиться только по малости и готовиться к уходу на новые земли. Мы с Рут Макен вышли на улицу. Я глянул вверх, на холм, где стоял ее дом.

— Жаль, если эта терраса опустеет, — сказал я. — Опустеет дом. А я так старался сделать пол получше.

— Ничто не пропадает, — сказала она. — Пока ты работал, многому учился. Закончил — порадовался завершению, получил удовольствие оттого, что твоя работа принесет пользу другим.

— Ну что ж, может быть, ничего другого и не нужно, — сказал я.

Ближе к вечеру я прогулялся по улице. В городе царила тишина. Возле конюшни сидел на корточках Файллин и что-то выстругивал из дерева.

Я заглянул в салун: сарай сараем, барная стойка, полдюжины столиков, бутылки, стаканы, жестяные кружки. Пивная бочка с краном. Колода карт на столе, брошенная после игры. За столиком — некто Боб Харвей, недавно приехавший сюда, владелец дюжины дойных коров и быка. Папаша Дженн за стойкой.

Глаза у него проницательные, испытующие — мудрые старые глаза на совсем еще нестаром лице. Похоже, он успел много чего повидать в этой жизни.

— Мистер Дженн, я вас не знаю, — сказал я. — Поэтому не обижайтесь на мои слова. Торгуйте только добротным виски и хорошим пивом. Прошу вас — никаких добавок, которые валят с ног. Сделайте так, чтобы здесь не было шулерской игры. Как только здесь кого-нибудь ограбят, ваше заведение будет закрыто. Разве что вы сумеете доказать, что это сделал приезжий. Будет все честно — будете работать. Договорились?

— Вполне, — сказал он. — Мне так даже проще.

Он оперся мускулистыми руками о стойку, глядя в пространство.

— Слыхал, что о тебе рассказывают, парень, — сказал он. — Ты со своей пушкой прямо прославился.

— Мне такая слава ни к чему, — сказал я. — Мне нужно, чтобы в этом городе был мир и дела шли успешно. Город должен найти свое лицо. Может быть, нам удастся этого добиться. Многие новые городки на Западе с этим не справляются. Может, у нас получится.

Он кивнул.

— Мы собираемся собрать городской совет, — сказал я. — И нам хотелось бы, чтоб вы там присутствовали.

— Я? Мне кажется, что вы, ребята, сами знаете, что нужно делать. Зачем я вам?

— Мы-то знаем, но вы — один из деловых людей города. Нам интересно выслушать ваши соображения. Как я понимаю, у вас большой опыт жизни в городках-поселках вроде нашего.

— Их, конечно, можно назвать и так — городами. Но они были городками только до тех пор, пока на этом месте заканчивалась дорога. Пошла дорога вперед, и городка как не бывало. — Он выпрямился. — С радостью приду на совет, мистер Шафтер.

Я прошелся по городу, останавливаясь, чтобы поздороваться и поговорить с людьми. Мне было необходимо познакомиться, понять, сколько помощи и сколько неприятностей я могу ждать от каждого. И я мог многому от них научиться.

Пока все, на что я опирался, собиралось из собственных мыслей, из подслушанных у костров разговоров более опытных людей, а еще из книг, которые мне удалось прочесть: из Блэкстоуна, Плутарха и Локка.

Чем определяется направление человеческой жизни? Наследственностью? Окружением? А может, есть и еще что-то, что в определенных условиях и в нужное время дает какой-то таинственный толчок и направляет человека навстречу всему новому?

Я начинал догадываться, что движение пионеров на Запад само выбирало людей. Те, кто снялся с места, обладали какими-то определенными качествами — хорошими или дурными. Они были смельчаками? Возможно. Или просто их тянуло к упрощению, к примитивным нравам Великого переселения народов?

С незапамятных времен люди передвигались с места на место, но всегда это были переселения народов, племен, или, по крайней мере, каких-то групп. Ими руководили — колдун, вождь, король или генерал, а то и, возможно, мессия. Но в Америке происходило нечто другое. Движение началось благодаря множеству личных решений. Никто не говорил: «Мы поедем». Никто не приказывал: «Будьте готовы, завтра в путь».

Эта тема обсуждалась в тысячах домов, а потом семья из Вирджинии или Пенсильвании, мужчина из Индианы или Огайо, женщина из Миссури — решали отправиться на Запад. Каждый сам по себе, по собственной воле, на свои деньги. Они приезжали в Индепенденс или Фрипорт, где фургоны собирались в обозы. Там они сколачивали группы, выбирали руководителей и отправлялись в тысячемильный путь по пустынным прериям, в путь к дальней цели, что маячила где-то там, впереди, в сверкающих просторах, за полями, лесами, горами — за горизонтом.