— В сентябре? Откуда пану об этом известно?

— Альберт мне сам сказал об этом, — скромно ответил я.

С принцем Альбертом, наследным принцем Монако я знаком шапочно, не более, но да, он и в самом деле сказал, что собирается в Польшу. В Краков. Познакомиться со Станиславом Лемом хочет, очень Альберту его книги нравятся. Он пана Станислава и к себе приглашал, но Лему нездоровится, и он пока ограничен в передвижениях. Такой был разговор, да.

Не знаю, удовлетворится ли сам Альберт номером, но мне сойдёт, о чем я и уведомил пана Стрикульского.

Шестеренки завертелись: пан Стрикульский что-то сказал начальнику покрупнее (по-польски сказал, я не совсем понял, что), начальник покрупнее отдал распоряжения начальнице поменьше, а коридорный побежал за моим багажом, что остался в номере Евгения.

Пока он бегал, я спросил у начальника покрупнее, есть ли в Варшаве представительство Дойче Банка, в котором можно снять со счета валюту.

Есть, с гордостью и с радостью, ответил начальник покрупнее. Вот прямо в «Гранд Отеле» и есть. На первом этаже, пройти можно прямо из вестибюля. Радость его понятна: раз гость из Советского Союза имеет счёт в «Дойче Банке», значит он не безнадёжен, значит, у отеля есть шанс заполучить валюту, и нужно постараться шансом воспользоваться. Понравиться постояльцу. И начальник покрупнее стал расхваливать «Гранд-Отель» — индивидуальные экскурсии, отличные рестораны, и так далее, и так далее.

Я тут же спросил насчет учителя польского языка. Ну, разумеется, самые лучшие преподаватели сотрудничают с «Гранд Отелем», все ваши пожелания будут учтены.

Вот и чудесно.

Я уведомил пана Стрикульского, что буду готов через час.

А побыстрее нельзя, спросил пан Стрикульский.

Пятилетку в четыре года? Нельзя.

Впрочем, никуда не опоздали. Я даже успел пройти в отделение Дойче Банка и получить немного наличных. В Польше, как и в Советском Союзе, выбор в валютных магазинах куда лучше, чем в магазинах для собственного населения.

И вот мы во Дворце Культуры и Науки. Почти как в Москве, словно и не уезжал никуда.

В зале примерно на пятьсот мест яблоку некуда упасть. Но ведут себя тихо, дисциплинированно, хотя и в штатском.

«Ответственным лицом», о котором говорил пан Стрикульский, оказался министр обороны Ярузельский. И турнир, оказывается, посвящен созданию Варшавского Договора. Годовщина некруглая, но турнир планируется сделать традиционным. Демонстрировать миру несокрушимое единство стран — участниц договора. И так далее. Это из буклета, что вручили каждому участнику. Ну, что я сумел разобрать. В очень общих чертах.

Были речи, но короткие. Выступил начальник польского Спорткомитета, или как он там называется. Выступил сам генерал Ярузельский. Выступили польские комсомольцы, ZSMP. Выступили польские пионеры, харцежи.

Всё очень мило.

Наконец, жеребьёвка. Мне достался шестой стартовый номер. Важно, какой будет номер на финише.

Полчаса на перерыв. Подготовиться к игре, да.

Но меня позвали в оргкомитет. Подписать условия: что я-де всем доволен, претензий не имею, и обязуюсь довести турнир до конца.

— А деньги? — спросил я. — Бонусные деньги.

— А подпишите — так и сразу. Десять тысяч злотых.

Я подписал. Но вместо денег получил бумагу:

— Ну, не наличные же? Десять тысяч — это солидная сумма. Вы ее можете получить в банке. Всю или частями. Вот по этому представлению. В любом отделении Польского банка.

Бумага и была представлением. Или чеком, в переводе на язык банковских акул.

У меня всё же хватило времени оглядеться, поздороваться со старыми знакомыми. С новыми познакомлюсь в ходе турнира.

Первый тур начался ровно в три.

Мне достался польский чемпион этого года, Ян Пшевозник. Из молодых, на три года младше меня.

Как настоящий харцеж, он бросился в атаку. В общем, верно: терять пану чемпиону Польши нечего, он пока даже не международный мастер, проиграет, так с музыкой, на белом коне, с саблей наголо, а не в бункере на минус тридцатом этаже.

Я к нему отнесся со всем уважением, играл без поблажек, всерьёз. И как Пшевозник ни пытался запутать меня в тактических ловушках, у него не получалось. Он проиграл, сдался на двадцать седьмом ходу накануне неизбежного мата.

Публика, понятно, была недовольна, с чего бы ей быть довольной. Но вела себя культурно, даже поаплодировали тихонько три человека.

Я обменялся с соперником рукопожатием, поклонился публике, справился у судьи о времени второго тура (послезавтра, завтра Первомай!) — и пошёл к выходу, в сопровождении Евгения.

Дал я промашку, нужно признать сразу. Мне бы с собой человек пять привезти, шесть, короля играет свита, а я ограничился одним Ивановым, и того мне практически навязали: свой человек, мало ли. Пусть, мол, побудет рядом, если что — поможет.