Я так близко, что вижу изгибающийся вокруг его правого глаза шрам – когда-то мне нравилось его касаться. Присутствие Калеба в комнате ощутимо почти физически. Все женщины вокруг – и старые, и молодые – бросают на него взгляды и хотят быть к нему ближе. Целый мир склоняется перед Калебом Дрейком, а он об этом даже не знает. Жуткое зрелище.

Я встаю рядом и тянусь за диском. Калеб, не реагируя на мое присутствие, переходит дальше по алфавитному списку исполнителей. Я следую за ним, и как только оказываюсь ближе, он поворачивается ко мне всем корпусом. Я застываю: мне вдруг хочется сбежать. Неловко шаркаю пятками по полу, а он смотрит на меня – так, будто видит впервые. Взгляд его останавливается на пластиковой квадратной коробке с диском у меня в руке. А затем, спустя три года после последней встречи, я слышу его голос.

– И как они, хороши?

Волна шока отходит от сердца, течет по венам и оседает свинцовой тяжестью в желудке.

Он говорит все с тем же разбавленным британским акцентом, который я помню, но в голосе нет той злости, которую я ожидала услышать. Что-то не так.

– Э-э-э…

Он снова смотрит на меня. Разглядывает так, будто мы не знакомы.

– Прости, я не расслышал. Что ты сказала?

Черт, черт, черт.

– Они, э-э, вполне ничего, – говорю я, засовывая диск обратно в стопку.

Молчание длится несколько секунд. Вероятно, он ждет, что я заговорю первой.

– Эта группа не совсем в твоем вкусе.

Он кажется озадаченным.

– Не в моем?

Я киваю.

– А какие у меня, по-твоему, вкусы?

Его глаза смеются. В уголках рта заметен намек на улыбку.

Я вглядываюсь в его лицо, ища подсказку к игре, которую он затеял. Раньше я легко читала его мимику: каждое выражение лица было всегда уместно и выразительно. Сейчас он кажется спокойным и немного заинтересованным. Я осторожно отвечаю:

– Ну, тебе нравится классический рок… но я могу ошибаться.

Люди меняются.

– Классический рок? – повторяет он, глядя на мои губы.

Я невольно вздрагиваю от внезапного воспоминания о том, как он смотрел на мои губы раньше. Разве не так все когда-то начиналось?

– Прости, – говорит он, опуская взгляд. – Это очень неловко, но я… ну… в общем, я не знаю, какие у меня вкусы. Вернее, не помню.

Я пялюсь на него во все глаза. Это что, какая-то тупая шутка, чтобы отомстить мне?

– Ты не помнишь? Как ты можешь не помнить?

Калеб проводит ладонью по шее – мышцы упруго ходят под кожей.

– Я потерял память после аварии. Знаю, звучит как сюжетный поворот из какого-нибудь фильма. Но правда в том, что я понятия не имею, что мне нравится или нравилось раньше. Извини. Не знаю, зачем я тебе это говорю.

Он поворачивается, чтобы уйти, – видимо, его спугнуло мое потрясенное лицо. У меня такое ощущение, будто кто-то перемешал мой мозг миксером. Ничто больше не имеет смысла. Ничего не сходится. Калеб не знает, кто я. Калеб не знает, кто я! С каждым его шагом к двери я испытываю все больше отчаяния. Голос в моей голове кричит: «Останови его!»

– Постой, – говорю я едва слышно. – Подожди… подожди!

На этот раз я кричу, и несколько человек оборачиваются на крик. Игнорируя их, я концентрируюсь на спине Калеба. У двери он поворачивается ко мне. «Соображай быстрее! Быстрее!» – проносится у меня в голове. Показав ему жестом, чтобы он подождал меня, я бросаюсь к секции классического рока. Быстро нахожу нужное – его любимый диск. Возвращаюсь, крепко сжимая его в руках, и останавливаюсь в паре метров от Калеба.

– Тебе это понравится, – говорю я, бросая диск ему.

Целюсь я так себе, но он грациозно ловит брошенное и улыбается почти грустно.

Я смотрю, как он идет к кассе, расплачивается и исчезает из моей жизни – снова.

Привет – и пока.

Почему я не сказала ему, кто я? Теперь уже слишком поздно, момент для честности прошел. Застыв на месте, я все еще смотрю в ту сторону, куда он ушел. Сердце медленно бьется в груди, пока я пытаюсь переварить, что сейчас произошло.

Калеб меня забыл.

В пятом классе я смотрела по телевизору сериал про расследование убийств. Детектив Фоллагин Бевилль был моей смешной детской любовью. Современный Джек-потрошитель выбирал своими жертвами проституток. Фоллагин охотился на него. Как-то он допрашивал проститутку с блондинистыми волосами, темными у корней. Она свернулась на горчично-желтом диване, жадно выкуривая сигарету. Я помню, как думала тогда: «Ого, вот это актриса! Ей, типа, должны выдать премию «Эмми» за то, как жалко она выглядит». Она держала в руке граненый стакан и быстрыми, птичьими глотками пила виски. Я наблюдала за ее движениями, жадная до драмы, и запоминала все, что она делала. Позже той ночью я наполнила стакан «Пепси» со льдом. Сев на подоконник, я подняла к губам воображаемую сигарету.