Люда наконец сняла пальто:

– Папа, мы сразу договорились, что дядя Миша как бы не знает, что нам нужно. Просто устраивает нам аудиенцию, и все.

– Это все равно, Людочка. Как минимум каждая просьба за другого – это отказ от одолжения лично для себя.

– Так главный психиатр – это золотая рыбка, что ли?

– Юмор неуместен, Людмила, – сказала Вера.

– В каком-то смысле да, – улыбнулся папа, – он же джинн и цветик-семицветик. Так все устроено, если ты слишком много просишь у начальства, а особенно если просишь что-то неприятное, то очень быстро лишаешься его расположения. Ничего удивительного, что его жена, узнав, за кого вступился Миша, забила тревогу.

– Да я понимаю, что виновата, но, папа, ты тоже меня пойми! Не могу я сидеть сложа руки, пока Лев гниет в психушке.

– Твои руки, моя дорогая, связаны обязательствами перед семьей, – процедила бабушка, – прежде всего ты должна думать о родителях и о сестре, и только в последнюю очередь о своем половом партнере.

– Какие ты, бабушка, молодежные слова знаешь, – вырвалось у Люды.

– Хамка! Я имею право знать, я замужем была, а ты – нет! Видит бог, мы с тобой хотели по-хорошему, но раз ты упорствуешь, то можно иначе вопрос поставить!

– Да куда хуже-то уже?

Внезапно Люда поняла и прочувствовала, что имеют в виду, когда говорят «ледяное спокойствие». В душе словно внезапно выключили свет. Или потушили костер. Все эти дрязги вдруг сделались безразличны, осталось главное – спасти Льва.

– Хуже некуда, – повторила она.

– Ты так считаешь? Что ж… – бабушка усмехнулась. – А тебе не приходило в голову, что нам может и надоесть терпеть твое неадекватное поведение? Ты кидаешься на людей, ты агрессивна, ты глуха к голосу разума, не желаешь признавать очевидные вещи… Тебе самой не кажется, что твое место в сумасшедшем доме, рядом с твоим любовником?

– Вера Андреевна, прекратите, пожалуйста! – сказал папа.

– Я-то могу прекратить, а вот твоя дочь, кажется, уже нет. Впрочем, может быть, ты ее вразумишь, раз она нас не хочет слушать.

– И правда, Людочка… Нужно уметь вовремя остановиться. Я тебе уже сказал, что сделать ничего нельзя, не навлекая беды на нас и на посторонних людей. В конце концов, я тоже был молод, тоже хотел добиться всего, чего желал, но, увы, существуют вещи, с которыми надо просто смириться.

От того, что папа почти слово в слово повторял психиатра, Люда вздрогнула.

– Смириться, значит? Ага, хорошо. Ладно, – она рассмеялась. Ей самой казалось, искренне, но со стороны звучало, наверное, ужасно, – тогда скажите мне, чего стоит вся эта ваша ненависть к советской власти?

– При чем тут это?

– Ну я с раннего детства только и слышу проклятия и оскорбления в адрес советской власти. Разрушили то, развалили это, разве такие речи похожи на смирение? – Люда поняла, что не сможет остановиться, пока не выскажет все, что накипело. – Нет, вы не смирились, но что в этом толку? Какой смысл во всем вашем кухонном тявканье, если вы, задрав штаны, бежите исполнять то, что вам прикажут? Ладно, мы делаем, – поправилась она, вспомнив сегодняшнего сыночка, – я тоже не без греха. При всей жгучей ненависти, пылающей в наших благородных сердцах, мы парализованы страхом до такой степени, что не можем честно выполнять свою работу. Да что там, не решаемся даже встать на защиту тех, кого мы любим. Если бы мы хоть притворялись, что совершаем все это из любви к родине, для торжества великих идеалов, эта ненавистная власть была бы не такой могущественной. Но мы ведь даже не скрываем нашего страха, даже перед родными детьми.

– Прекрати демагогию, Людмила, – мама вышла из комнаты с пузырьком валокордина в руке, – ты давно утратила право в чем-то укорять нас. Господи, у меня голова раскалывается, когда-нибудь в этом доме будет мне покой?

– Сейчас, мамочка, – Вера сбегала в кухню за стаканом воды, – сколько капель?

– Шестьдесят… или даже восемьдесят…

– Пойдем, пойдем, ляжешь, а я принесу тебе мокрое полотенце. Все пройдет, – засуетилась Вера.

– Опомнись, Люда, пожалей мать! – воскликнул папа.

Раньше в таких случаях Люду охватывал настоящий ужас. Сердце сжималось, во рту пересыхало, в животе образовывалась страшная сосущая пустота, и она готова была сделать все, лишь бы только родные люди снова почувствовали себя хорошо. Не пойти гулять, не дружить с «этими испорченными детьми», не купаться в речке, не кататься на велосипеде, не ехать с курсом на картошку… Все, что угодно, только бы мама и бабушка были здоровы и никогда не умерли.

В воздухе разлился запах мяты, это Вера сосредоточенно трясла флакончиком над стаканом и считала капли.

– Восемьдесят, все. На, выпей, мамочка.

Мама поморщилась и отвела ее протянутую руку:

– Посмотри, Люда, во что ты нас превратила, – воскликнула она, – ты губишь нас в своем зверином эгоизме!

Люда выпрямилась. Однажды в детстве она сломала руку, и ей поправляли кости под местной анестезией. Она настроилась, что будет больно, приготовилась стиснуть зубы и стоически терпеть, но врач не обманул, она и вправду ничего не почувствовала. Так, понимала, что с рукой что-то делают, но и только.