Эмма выбежала, как будто ее и не было. Эддисон привыкла к матери-подружке, но иногда слепота Эммы ее просто убивала.

– Хоть бы сам взял что-нибудь в холодильнике, ты же ее знаешь, она никогда ничего не предложит.

– Да я сыт.

Солнечные лучи пробивались через полупрозрачные занавески и освещали и без того светлую кухню и столовую. В силу своей профессии Эмма умела со вкусом декорировать дома, поэтому и в своем придерживалась определенного стиля. Белый гарнитур с латунными ручками отлично сочетался со столешницами из светлого дерева, а фартук из расписанной восточными узорами плитки был ярким акцентом кухни. Если бы не вечный бардак в комнате Эддисон или в гостиной, можно было бы подумать, что дом продают.

Эддисон, зевая, подошла к кофемашине и налила себе полную чашку бодрящего напитка. Он, как ничто другое, сейчас был ей нужен. Присев за стол, Эддисон взглянула на непривычно молчаливого Лиама.

– Долго ждешь меня?

– Часов шесть. Я третий раз прихожу. Как-то не смог заснуть, вот и ошивался здесь все утро, – Лиам положил руку на ладонь Эддисон. – Эдди, мне так жаль! Если бы я только представил, что подобное может произойти… Зря я послушал Вики и сразу не пошел за тобой.

– Но ты все же пошел, – улыбнулась Эддисон. – Боюсь представить, что бы со мной было, не появись ты вообще.

Лиам убрал руку от Эддисон и взглянул на свои пальцы.

– Я услышал твой крик, – ладони Лиама сжались в кулаки. – Когда увидел, что этот ублюдок делает с тобой, голову потерял. – Лиам поднял на Эддисон виноватый взгляд. – Но меня отрезвили его слова о футболе… Ной был прав, я трус. Испугался, что попрощаюсь с колледжем.

– Да перестань. Нормально переживать и заботиться о своем будущем. Я уверена, если бы мне и дальше угрожал этот тип, ты бы с ним разобрался.

Лиам ничего не ответил, хотя Эддисон увидела на его лице толику облегчения и благодарности. Она подозревала, что Лиам не до конца простит себе этот инцидент, и могла бы и дальше заверять его в невиновности, но Эддисон хотелось, чтобы он думал о ней как можно чаще. Эддисон знала, что подобное поведение эгоистично, но ничего не могла с собой поделать.

Потом друзья перешли на отвлеченные темы, позавтракали, а затем попрощались. Эддисон должна была заняться фотопроектом, а Лиам обещал встретиться с Викторией.

* * *

Любимая улица Эддисон в городе носила романтичное название Редвайн Авеню. Здесь располагался живописный парк с виноградными аллеями и резными фонтанчиками, уютные ресторанчики и различные бакалеи с импортными товарами. Спальный район, в котором она жила, тоже был красив, но ему недоставало людей. А для съемки они были необходимы.

Эддисон настроила нужные параметры камеры: подкрутила выдержку, чуть закрыла диафрагму. Пришлось использовать бленду из-за полуденного солнца. Но Эддисон знала, что дождется золотого часа и сможет потом отобрать наиболее удачные снимки.

Первую «жертву» Эддисон застала выходящей из булочной. Хрупкая старушка в шляпке с маленькой собачкой на поводке закупилась целым пакетом круассанов. На снимке она мило улыбалась питомцу, маня его выпечкой. Следующим в объектив камеры попал сгорбленный музыкант. Он нес на спине контрабас в футляре с такой миной, будто собственное увлечение – непомерно тяжкое бремя.

Стрит-съемка отличалась от обычной только тем, что Эддисон не договаривалась заранее с моделями. Она снимала прохожих, запечатляя их эмоции в моменте. Ей такие кадры казались самыми искренними. Иногда на такие съемки вместо цифровой камеры Эддисон брала с собой старенький Поларойд, чтобы дарить людям яркие воспоминания. Одно такое фото могло растопить лед в сердце прохожего и даже подарить надежду. Эддисон нередко в этом убеждалась.

Постановочные фотосессии Эддисон невзлюбила почти сразу, как только взяла в руки камеру. Одними из первых клиентов для фотопроекта была молодая семья. Эддисон до сих пор помнила одну из своих первых работ в «Сыре»: мать, отец и ребенок. Они улыбались на камеру, дарили друг другу поцелуи. Но как только Эддисон перестала снимать, сразу разругались. Мать накричала на сына за излишнюю активность, а муж высказал жене, что она истеричная дура.

Где-то через полчаса съемки Эддисон заметила неладное. Сначала молодой человек, стоявший от Эддисон в двадцати ярдах, ни с того ни с сего посмотрел прямо в линзу объектива. От его взгляда Эддисон сделалось не по себе. Затем дамочка в возрасте пригрозила ей сумкой, как будто заранее знала, что Эддисон начнет ее снимать. Дальше было еще больше странностей. Худенький и иссохший дедушка с тростью чуть не зарядил Эддисон прямо в лоб этой самой тростью. Но апогеем всего стала реакция коренастого мужичка с козлиной бородкой. С диким воплем «Зашибу Иуду!» он побежал на Эддисон.

Быстро среагировав, Эддисон развернулась в противоположную от мужичка сторону и пустилась наутек. Она огибала клумбы с цветами, прохожих и велосипедистов, которые смотрели на нее как на умалишенную. Ей было все равно. Лишь бы сбежать от слетевшего с катушек преследователя и сохранить камеру. А бородач не отставал…

– Вот же… прицепился… – задыхаясь от бега, прошептала Эддисон.

Она повернула направо, пробежала еще несколько ярдов и почувствовала, как кто-то утягивает ее за руку и тащит в переулок. От страха у Эддисон задрожали коленки. Похититель припечатал ее к стене и зажал рот. Эддисон глухо пискнула, а в следующую минуту увидела перед собой карие глаза Ноя. Указательный палец свободной руки он приложил к губам, призывая к молчанию.