Звучало логично. В любом обществе должен быть свой политрук. И если такие имелись на старших курсах, то и на нашем следовало его обозначить. Всё-таки военная академия выпускает разных специалистов, хотя они и все боевые маги.

— Естественно, просветительская работа зачтётся на экзамене, — добавила преподавательница. — И на последующих курсах тоже будет иметь определённый вес в вашем личном деле. Внутренние службы армии всегда нуждаются в специалистах, которые твёрдо знают своё дело.

Красавица скрестила руки под грудью и с грозным видом оглядела кабинет. Желающих на этот раз не имелось — оно и понятно, кому захочется впрягаться в дело, которым нужно будет заниматься чуть ли не каждый день. Это уже не диван передвинуть и пофлиртовать с красоткой, которая не так уж намного нас и старше. Тут действительно пахать придётся.

— Я могу, Анна Леонидовна, — сказал я, поднимая руку и привлекая к себе внимание.

— Отлично, Воронов, — кивнула преподавательница. — Тогда приходи сегодня, будем составлять стенгазету. Всё необходимое, и в том числе образцы прошлых лет, я тебе предоставлю.

Я кивнул, а в кабинет вошёл сержант.

— Теперь все свободны. Забирайте их, сержант, — произнесла Васильева, обернувшись к вошедшему.

— Благодарю, Анна Леонидовна, — кивнул тот, и тут же перешёл на командный голос: — Курсанты, за мной!

Пока мы бежали за своим командиром, меня успел нагнать Орешкин. Гриша вклинился между куда более высокими однокурсниками и слегка толкнул меня плечом.

— Слушай, Гарик, — начал он негромко, чтобы не привлечь внимание сержанта, — если что, давай я пойду к Леонидовне? Ты и так вон за меня впрягся, хотя не должен был. Мне прямо неудобно уже. Хоть чем-то тебе помочь хочу.

Не, Орешкин, ты мне, конечно, товарищ, но в таком деле я уж как-нибудь сам.

— Ты, Гриша, что-то в просветительской работе понимаешь, вообще? — задал я наводящий вопрос.

— Ни капли, — тряхнул головой тот и широко улыбнулся, — но я быстро учусь.

Я усмехнулся.

— Гриша, ты просто не в курсе, какая ответственность ляжет на твои плечи, если ты меня заменишь. У меня-то батя этим всю мою жизнь занимается, я в курсе, как и что. За что не накажут, а за что — могут и выгнать с позором, — начал просветительскую работу я. — Эта работа ни разу не сахар.

— Ты страху-то не нагоняй, — ответил Григорий. — Ещё скажи, что расстрел полагается за криво написанный текст.

— Дело не в кривизне, а в том, что за текст ты напишешь, — продолжил я обработку. — Там каждый шаг, каждое слово, неверно сказанное, может тебя так далеко завести, что в округе, куда тебя сошлют, не то что людей не водилось, там даже животных не бывает.

Товарищ сделал вид, что всё равно не впечатлился, однако я заметил мелькнувшее сомнение в его взгляде. Подменить друга, которому обязан, в лёгком дельце, на которое всем плевать — одно. А под трибунал попасть за то, что что-то неправильно сделал — уже совсем другое. Да хоть бы и не под трибунал, а даже просто вылететь из академии — уже неприятно.

— Ну давай, я хотя бы просто помогу тебе сегодня стенгазету нарисовать и оформить, — предложил Орешкин.

— Не забивай себе голову, Гриш, — хлопнул я его по плечу, не прекращая бежать. — Я справлюсь.

— Ты просто не знаешь, как я умею работать фломастером! — обиженно заявил Григорий.

«Ты просто не знаешь, что работать я собираюсь не фломастером», — подумал я, но вслух, разумеется, этого не сказал, а просто отмахнулся, давая понять, что разговор на эту тему закончен.

Я был уверен на сто процентов, что вся эта затея со стенгазетой — выдумка самой Анны Леонидовны. Нам же нужна легенда, прикрываясь которой мы будем проводить время вдвоём. А в том, что она захочет продолжения, я не сомневался.

Всё же, что ни говори, а не только я вчера испытал невероятные ощущения от нашей близости. Васильева тоже получила немалую встряску. И было бы очень глупо отказываться от того, чтобы время от времени повторять этот опыт.

Сержант довёл нас до полигона, где уже ждал Верещагин. Сергей Валерьянович стоял к нам спиной, держа руки скрещёнными на груди, и спокойно курил. Время до начала занятия ещё было, так что пока сержант отчитался, а капитан его выслушал, остальные студенты уже переодевались.

Я же подошёл к куратору и обратился к нему:

— Ваше благородие, подпишете документы на поединок?

Верещагин принял у меня бумагу из секретариата, недоверчиво прочёл её и спросил:

— Так это ты тех троих?

Я выразительно промолчал. Делать мне нечего, как сознаваться в нарушении Устава.

— Знаю, что ты, больше просто некому, — вздохнул Верещагин. — А я ведь тебя предупреждал, Воронов, чтобы ты был осторожнее и не связывался с Лисицкими.

— Вы мне советовали идти до конца, ваше благородие, — напомнил я.