– Что случилось? – вежливо спрашиваю крестьянку.

Та вздрогнула, будто только сейчас меня заметила. Какое-то время она набиралась сил и вдруг рухнула на колени, начав тихо просить:

– Прости, барин. Очень дохтур нужен. Дозволь поговорить с ним, что есть забирай, но помощь потребна. Мужик мой совсем плох, а без него нам никак.

– Сейчас я переоденусь и пойдём посмотрим, – говорю бабе и направляюсь в дом.

– Дык, барин. Мне бы дохтура, – несётся вслед.

Блин, надо было на коне ехать или попросить телегу запрячь. Дождь идёт уже дня три, и дороги превратились в кашу. Это около усадьбы ещё нормальный подъезд, даже камнем вымощен. До деревни пришлось топать через подлесок по размокшей тропе. Пахом увязался следом, чем ещё больше смутил пейзанку. Всё-таки два казака – это не совсем те люди, которых она хотела – увидеть.

Деревня производила тягостное впечатление. Понятно, что я в основном сравниваю с архитектурой и бытом моего времени. Но эти невысокие избы, покрытые соломой, с небольшими окошками, затянутыми пузырём, и ещё более убогие хозяйственные пристройки сильно отличаются от представлений моих современников о быте предков. В голове сразу появился братик, который напомнил, что так живут везде. А редкие дома, как у убитого дядьки Авдея и зажиточных хозяев, скорее, единичные случаи. У крестьян просто физически нет времени покрыть крышку дранкой, да и финансово это затратно. Дома ставят обычно всем обществом, в первую очередь для молодожёнов. Остальные живут в дедовских избах, время от времени их подлатывая.

Заходим на относительно чистый двор и далее по крыльцу в сени. Ну что сказать, первое впечатление меня не обмануло. Добротный дом, признаком достатка являются деревянные полы. Не привычные доски в нашем понимании, но тем не менее. Печь топится по-чёрному и дым уходит в специальное боковое окошко. И картина маслом – семеро по лавкам. Несколько детей под присмотром сухонького дедка плетут корзины. Я насчитал шесть детишек в возрасте примерно от четырёх до двенадцати лет. Совсем мелкого баюкала девочка лет четырнадцати. На полатях лежал крепкий мужик с перевязанными каким-то тряпьём руками. Крупная испарина и нездоровый блеск глаз намекали, что именно ему и нужна помощь. Рядом сидела мутная бабка, зыркающая на меня из-под платка подслеповатыми глазками.

– Здравствуйте, люди православные, – на полном серьёзе обращаюсь к присутствующим.

Ответили вразнобой, но громко. Дети, несмотря на худобу, что является отличительной чертой этого времени, более или менее чистые и без явных признаков кожных заболеваний. Хотя у девочки и деда лицо изрыто оспой.

– Ну, – делаю умный вид и присаживаюсь напротив мужика, – рассказывай, чего произошло.

– Руки повредил, обе сразу. Брёвна катали, вот сам не знаю, как так получилось. Сначала думал просто зашиб, а после одна рука опухла, за ней вторая. Вот бабка Дарья, знахарка наша, дощечки какие-то приложила, да мазью мажет, но совсем худо мне.

Глянул на конкурентку, которая сразу отстранилась от меня подальше. Я понимаю, что знахарка там и так далее. Но ведь должен же быть в деревне свой костоправ. От травм никто не защищён, их же как-то лечили раньше. Попросил развязать грязную тряпицу и прифигел. Опухшая рука, обмазанная какой-то смердящей смесью, и перетянутая верёвкой, поддерживающей две дощечки. Это шины, наверное.

Захожу в господский дом и скидываю сапоги, надев домашние туфли. Не топать же грязными сапогами по надраенному паркету. Как выяснилось, местный костоправ уже отбыл на промыслы. Покров день прошёл, урожай собран, озимые засеяны и народ начал потихоньку разбредаться по отхожим промыслам. А у Михаила, местного крестьянина, чья семья славится плетением корзин, случилось несчастье. И помочь пытается какая-то непонятная бабка, которую я бы даже туалет чистить не допустил.

– Где вы ходите, Дмитрий? – спрашивает меня Шафонский, обнаруженный в зале, беседующий с хозяевами.

Здороваюсь с беседующими и усаживаюсь в кресло. Радищевы сегодня более спокойны, вчера они сильно перенервничали. Хотя травма у сына пустяковая и лечится этим самым упомянутым костоправом. Собираюсь с мыслями, надо как-то донести до помещика, что никто не лезет в его епархию. А то самодуров хватает, судя по Дёмкиным воспоминаниям. Есть такие ублюдки, которые ни одну дворовую девку не пропустили и крестьян просто так мучают. Наш бывший хозяин Уваров на их фоне ещё был достаточно либерален – насиловал и порол в меру. В душе начало шевелится что-то такое злое и нехорошее. Братик всё помнит и ничего забывать не собирается. Успокаиваю его и начинаю разговор.

– Доктор, я тут нашёл весьма интересный случай. Крестьянину перебило обе руки, шины вовремя не наложили или сделали это плохо. Гангрена ещё не началась и, думаю, можно попробовать его спасти. У вас большой опыт военного хирурга. Думаю, это поможет в дальнейших ваших изысканиях.

Эк я завернул, аж самому приятно от таких оборотов. Афанасий Филимонович сразу догадался, о чём речь, а вот помещик нет.

– Вы говорите про моего крестьянина?

Странный он какой-то. Вроде реально неплохой человек. По крайней мере, мой внутренний голос в лице Дёмки весьма благожелательно реагировал на Радищева. Вкратце объяснил причину своего отсутствия на завтраке, чем привёл помещика в состояние раздражения. Думал, причина во мне, но я ошибся.

– Предупреждал я этого пьяницу, что более терпеть его выходки не буду, – видя наши недоуменные взгляды, он пояснил: – Управляющий местный. Неплохой работник, но пьёт и не обращает внимания на многие вещи. Мы же ранее жили в своём имении в Саратовской губернии, сюда перебрались в прошлом году. Вот никак руки не доходят заняться хозяйством. Меня здесь выбрали главой дворянского собрания, вот это и отнимает все мои силы. А за здоровьем крестьян обязан следить именно управляющий.

Охренеть. Он типа оправдывается? Странный какой-то помещик. И вообще, насчёт его персоны меня давно начали мучить смутные сомнения. В общем, через полчаса уже в сопровождении дока, его помощника Андрея и Пахома выдвинулись в деревню с режущим мне слух названием Немцово.