Как только она увидела меня, сразу же начала плакать. Я бросилась в ее объятия и разрыдалась на ее маленьком плечике; затем рассказала ей об этом ужасном событии. Евгения слушала, широко открыв глаза, с трудом веря в происшедшее. Но ей приходилось верить в это всякий раз, видя мои стриженые волосы.

– Я не пойду в школу, – поклялась я. – Я не выйду из дома, пока не отрастут волосы.

– Но, Лилиан, это займет много времени. Ты не можешь пропустить столько занятий.

– Да я умру от стыда, когда ребята в школе увидят меня такой, – я перевела взгляд на одеяло, – особенно, если Нильс увидит.

– Ты сделаешь то, что тебе сказала мама. Будешь носить капор.

– Они будут смеяться надо мной. Уж Эмили об этом позаботится, – проговорила я. Лицо Евгении опечалилось. Казалось, она тает от каждого грустного события. Я чувствовала себя ужасно, потому что была не в состоянии подбодрить ее или смягчить боль. Никакие развлечения или шутки, смех не могли облегчить мои страдания и забыть случившееся.

В дверь постучали и, повернувшись, мы увидели Генри.

– Здравствуйте, мисс Лилиан и мисс Евгения. Я зашел просто сообщить вам… ну, сообщаю вам, что ваше инвалидное кресло нужно еще пару дней проветривать, мисс Евгения. Я помыл его на сколько это было возможно, и как только запах окончательно исчезнет, я принесу назад.

– Спасибо, Генри, – сказала Евгения.

– Будь я проклят, если я знаю, как оно попало в мастерскую, – сказал Генри.

– Мы знаем, как, Генри, – сказала я ему. Он кивнул.

– Я нашел неподалеку одну из моих ловушек на кроликов, – сказал он. Генри покачал головой. – Странно, очень странно!

– Куда ты? – спросила Евгения, когда я встала с ее кровати, уставшая и безразличная ко всему.

– Назад, наверх, лягу спать. Я устала.

– Ты придешь после обеда?

– Я постараюсь, – сказала я.

Я ненавидела себя такую, жалкую, особенно перед Евгенией, которая заслуживает жалости к себе, как никто другой, уж я то знала, но… Но мои волосы были такие красивые! Их длина, блеск, мягкость и богатство цвета делали меня взрослее и более женственной. Я знала, как мальчишки смотрели на меня. Теперь никто не обратит внимания на меня, разве что только посмеются над маленькой идиоткой, обрызганной скунсом.

В конце дня Тотти зашла ко мне, чтобы сообщить, что пришел Нильс и спрашивал обо мне и Евгении.

– Тотти, ты сказала ему, что произошло? Ты не сделала этого, правда? – закричала я.

Тотти пожала плечами.

– Я не знала, что еще ему сказать, мисс Лилиан.

– Что ты сказала? Что ты ему сообщила? – спросила я.

– Я просто сказала, что на вас напал скунс в мастерской, и вам пришлось отстричь волосы.

– О, нет!

– Он все еще внизу, – сказала Тотти. – Миссис Буф разговаривает с ним.

– О, нет, – снова застонала я, упав на кровать. Я так стеснялась, что и не думала показаться ему на глаза.

– Миссис Буф сказала, что вам следует спуститься и поздороваться со своим гостем.

– Спуститься вниз! Никогда! Я не покину эту комнату, нет! И скажи ей, что во всем виновата Эмили.

Тотти ушла, а я снова завернулась в одеяло. Мама не пришла навестить меня. Она уединилась со своей музыкой и книгами. Наступил вечер. Папа вернулся домой, я услышала его тяжелые шаги в холле. Когда он подходил к моей двери, я задержала дыхание, ожидая, что он зайдет посмотреть на то, что случилось и будет задавать мне вопросы, но он прошел мимо. Или мама ничего ему не сказала, печально думала я, или представила все так, как-будто ничего особенного не случилось. Позже папа опять прошел мимо моей комнаты, спускаясь к обеду, и опять не зашел ко мне. Тотти пришла, чтобы сообщить мне, что обед готов, но я сказала ей, что не голодна. Не прошло и пяти минут, как она вернулась, запыхавшись от бега по лестнице, и сказала, что папа настаивает на моем присутствии.

– Капитан сказал, что ему все равно, притронетесь вы к еде или нет, но вы должны занять свое место за столом, – сказала Тотти. – Он так рассержен, просто рвет и мечет от ярости, – добавила она. – Вам лучше спуститься, мисс Лилиан…

Неохотно я поднялась с кровати. Я в оцепенении посмотрела на себя в зеркало и затрясла головой в надежде, что все исчезнет, но ничего не изменилось. Я чуть было не разрыдалась снова. Лоуэла, конечно, сделала все, что было в ее силах, но она просто подстригла меня так коротко, как только могла. Одни пряди были длиннее других, а возле ушей подстрижены очень неровно. Я повязала голову одним из маминых шарфов и спустилась вниз.

Эмили сардонически улыбнулась, когда я села за стол. Затем это выражение сменилось ее обычным осуждающим взглядом. Эмили сидела прямо, сложив руки. Возле нее лежала открытая Библия. Я посмотрела на нее с такой ненавистью, на какую только была способна, но ее серые светящиеся глаза говорили, что случившееся доставило ей огромное удовольствие.

Мама улыбнулась. Папа внимательно меня оглядел, и его усы пришли в движение.

– Снимай шарф, когда ты за столом, – приказал он.

– Но, папа, – простонала я, – я выгляжу ужасно.