Шрифт:
А иначе нельзя? Вот светит солнце, а надо бить. Глаза у Онуфрия хорошие, а надо бить. Тень, синева, звон, шопоты, - все вот такое, но...
В голове Корнея мутится. Солнце сквозь тень сеет на ресницы искристый песок и шепчет:
– Шша-шша...
Просыпается Корней во-время. Тень отодвинулась, и солнце сквозь рубаху печет спину. Корней идет к колодцу, раздевается, скрипом журавля вспугивает зной и плещет на себя воду. Струи перебирают волосы, скользят по черной шее, с бронзовых лопаток слетают на жилистую спину и катятся по коричневым позвонкам.
Корней вытирается и на ходу сушит рубаху. В солнце кожа твердеет, стягивает лицо, и оно становится шершавым, строгим. Таким оно и должно быть сегодня.
Шмели вылетают из тени на солнце и покрываются золотой пылью. Корней глядит на тень, надевает рубаху и радуется: "Угадал". На черте дали, в колеблющихся волнах зноя шевелится похожее на перекатиполе пятно.
Идет.
Корней одергивает бороду, светлые метелочки усов, морщится, кашлем заглушает тревогу и бранит не то себя, не то Аграфену, не то свое сердце.
Перекати-поле стало уже стеблем с растопыренными ветками и мутным венчиком. Корней таращит глаза па курган и хмурится. Далекий крик как бы подрезает жужжанье мух:
– Сыно-ок!
"Зови, зови - жестко улыбается Корней. Крик сипит переливами сопилки и от натуги наливается хрипотой:
– Сыно-о-о...
Аграфена машет платком в красных цветочках, стирает со лба пот и гнется под тяжестью корзины.
Надо бы помочь ей, но Корней не шевелится.
– Да ты оглох!? Или спишь!?
– совсем уже четко звенит усталый голос.
Корней поднимается и, нагнув голову, идет. Аграфена ждала Онуфрия, и тело ее расслабляет тревога:
"Не случилось ли чего?"
Вышитые короткие рукава ее рубахи от груди кругами смочены потом. Смуглые оттянутые корзиной руки красны до локтей. Сквозь сетку пришитой к рубахе мережки поблескивают бронзовые ноги. Лицо влажное, румяное.
В светлых голубых глазах испуг:
– Здравствуй...
– Здравствуй...
Аграфена отдает Корнею корзину:
– Случилось что? А чего ж ты остался у шалаша?
– Да та-ак...
– Может, нездоровится?
– Не-а, чего там... ничего...
– А-а, а я испугалась...
Глаза Аграфены яснеют.
– Давно не видела я тебя с детьми. Сдается так давно, что и не вспомнишь. В степи хоть бы душа какая. А дети как?
– Пасут.
Аграфена перекладывает с руки на руку платок и рассказывает:
– И у меня все ничего. Огурцы, кукуруза хорошие будут. С капустой вот неладно... гусеница проклятая, понимаешь. Ну, да я ее укорочу. Сад груш даст. Только ветер не оббил бы. Слив мало, так только, слава одна. Зато калина какая! Глянешь на нее, дух займет. Густая-густая!
Аграфена кончиком платка вытирает в уголках губ и поглядывает на Корнея. Ей хочется, чтоб он поднял глаза и взял ее под-руку. Ведь никого нет, - степь да солнце.
Но она крепится, - не молоденькая, семнадцать лет замужем.
Корней гудит от черных мыслей, ставит у шалаша корзину, не знает, с чего начать, и гнется, высокий, неловкий.
Аграфена заворачивает край юбки, садится и говорит:
– На поле на днях была. Ячмень ничего будто.
Земля там, сам знаешь... Ну, скотина края пощипала.
Глаз нужен.
Слова сливаются со звоном мух Аграфена будто клубок разматывает: скажет об одном, передохнет и опять.
Корнею кажется, она не спроста так ладно говорит. Нет, прячется за слова, сидит в стороне, будто с чужим. Загорелая шея Корнея становится багровой. Он открывает рот, задерживает дыхание и хрипло кидает:
– Ну, ладно! Пусть он сгорит тебе твой огород!
Голос Аграфены сникает, губы вздрагивают и остаются полуоткрытыми. Корней рукой как бы отстраняет обдуманный ночью разговор и бормочет:
– Ты вот что... Я это, я тебе на смех не давался, я...
Он не находит слов, с досадой машет рукою и отрубает:
– Чей Зосима?
– Как чей?!
– удивляется Аграфена.
На лбу ее сбегаются морщинки, и он похож на далекое взволнованное ветром ржаное поле.
– А так, чей?
– А я почем знаю, раз ты не знаешь?
Корней вскакивает на колени и кричит:
– Ты не стрекочи! Я-то знаю, чей он!
– Значит, не твой он, а чей же?
– Да уж я знаю!
– Знаешь? Так пускай тебя гром убьет за эти слова! Я...