– Не-эт, не видно еще.

– Узнать бы, алой ли суд?

Под вечер в глубине коридора раздается:

– Ведут!

Все вскакивают и зовут Кузьку:

– Иди, ты скорей узнаешь.

– Эх, все труса празднуете!

Кузька взбирается на плечи, глядит на шагающую по дороге партию арестантов и качает головой:

– Не ладно что-то: носы повесили.

– Марш с окон!
– от ворот кричит надзиратель.

– Лай, лай, в сторожа возьму, -лениво отзывается Кузька.

Скрипит калитка. Партия входит во двор, и из окон несется:

– Ну, как?

– Ванька, что?

– Полтора рот.

– Узколоб?

– Пять каторги.

– А бабы?

– По году тюрьмы.

– Святой, эй?

– Два с половиной арестантских рот.

– Спускай!
– командует Кузька.
– Никого не оправдали. По закону, значит. Ну, я хоть крал, а Клочков, Узколоб, Бурмистров? Чтоб им провалиться с законом вместе!

Арестанты подавленно разбирают пахнущий кашей кипяток. Похрустывает сахар, из чайников в чашки журчат бурые струйки. В нижнем этаже раздается удар молотка по наковальне. Арестанты настораживаются.

– Заковывают тех, кто каторгу получил, и нашего Узколоба.

Звенья кандалов дребезжат на наковальне. Лязг цепей с лестницы врывается в коридор и все ближе, ближе. Гремит дверь, входят Клочков и закованный Узколоб.

– С подарками к вам.

Узколоб улыбается и будто спрашивает: "Ну, хорош я?"

– А подкандальники и ремни где?
– спрашивают его.

– Не дали, завтра, говорят.

– Эх, ты, а еще каторжник! А ты, святой, что?

– Да что, -разводит руками Клочков, -и меня господа к делу определили.

– Значит, чорт большую силу имеет?

– Тут ему самое разгулянье.

Клочков вздыхает.

– Пойдем чай пить, -берет его под-руку Кривой.
– Не милуют нас. Пей, на вот бублик.

– Спасибо. Прямо самого себя жалко стало. Я им правду говорю, и они видят же, понимают, а сами в эту самую арестантскую роту. Это меря-то, старика, а? Образованные...

– Образованные! Пока учится и голодует, так такой чувствительный, по политике шибает, а выучился-хлоп!
– он уже следователь, а там судья. Политику по боку, закон в зубы и душит, фамилии не спрашивает. Окрутит тебя, в могилу положит-не ворошись. Вот тебе и образованные.

Кузька и Лотошник учат Узколоба без шума ходить и бегать в кандалах и показывают, как легче сбить их с ног.

– Ладные браслеты, деляга носил их до тебя.

Кривой глядит на Узколоба, зябко проводит рукой по ноге и мотает головой:

– Вот вить. Был парень, а стало вон что. Вроде беглая собака с привязью.

– Э-э, не говори!
– машет рукою Клочков.
– До безвозможности мордуют.

Узколоб, лязгая кандалами, шагает к двери, стучит в нее и яростно кричит надзирателю:

– Как чего?! Сам не догадаешься! Не обедал я!..

В его брани еще нет переливов, ноги его смешно раскорячены, но многим ясно: он привыкнет к кандалам и будет дерзким, отчаянным. Лотошник с. любопытством вглядывается в него и пугает:

– Ты не очень-то кричи, а то в карцер говеть сведут.

Узколоб багровеет и бранит тех, кто строил карцер, кто его сторожит, кто верит в его силу, кто его боится.

Кузька одобрительно хлопает его по плечу:

– Правда, чорт их бери! Молодец!

Х

Тело Кривого ноет, пустая глазница дергается, будто глаз только вчера выбили. И все чаще суд представляется страшным чудовищем; стоит оно за грязными оврагами, среди домов, к нему подводят людей, оно захватывает п каменную пасть воров, честных, убийц, оклеветанных, перемалывает их, выбрасывает из себя и хрипит каждому вслед:

– Три года арестантских рот1 Двадцать лет каторги!

Пять лет каторги!

Кривой в сотый раз вынимает из кармана обвинительный акт, водит глазом по камере и идет к Узколобу:

– Почитай, ради бога.

– Читали уже, надоело.

– Да темный я, видишь. В голову никак не возьму.

Что тебе стоит?

– Ну, ладно, только вникай ухом, а не пятками.

Кривой вытягивается и жадно ловит слова. По акту выходит, что он закоренелый конокрад. "И как написано, чтоб ему руки поотсыхали". Кривой мотает головой и шепчет:

– Как по-твоему?

– Не сорвешься, крючок хороший.

– Засудят?

– И головы не морочь себе: иди за готовым.