– Вначале соберусь с мыслями, – солгал я. – Кристина больше не звонила?

– Нет.

– Что-нибудь ещё было?

– Нет. – По тому, как он это произнёс, чувствовалось, что всё это ему уже обрыдло. Должно быть, он теперь спасается только бегством в работу. Это означает, что всё большему числу мышей придется пострадать ради науки.

Пользы от него мне было мало.

– О'кей, – сказал я. – Я дам тебе знать, как только будет что. Пока.

Я отсоединился. Только когда я отключил телефон, я вспомнил, что надо было попросить у него денег. Ну да ладно, теперь всё равно.

В четыре часа я наконец стоял со всем своим багажом перед дверью квартиры Биргитты. Она оказалась дома, но совсем не обрадовалась, увидев меня.

– Что такое? – напустилась она на меня. – Что ты себе воображаешь? Только оттого, что мы раз переспали?

Я поднял руки. Жест беззащитности. Никогда не повредит в такой ситуации.

– Всего на пару дней. Меня вытурили из пансиона, и мне надо где-то перекантоваться.

– Еще скажи, что у тебя в Стокгольме, кроме меня, больше никого нет.

– Никого, к кому бы меня так тянуло.

Она приоткрыла дверь чуть пошире, но скрестила руки, преградив мне дорогу за порог.

– Моя лучшая подруга работает в одном доме, который называется «отель». Слышал когда-нибудь? Он задуман специально для таких случаев, как твой.

– Вряд ли, – возразил я. – Потому что у меня в кармане нет и двухсот крон.

– Еще и это!

– Биргитта, будь человеком, – уламывал я. – Это на благое дело.

Она расцепила руки и упёрла их в бока. Хороший знак.

– Только не воображай себе ничего. Будешь спать на раскладном диванчике в гостиной. Дверь спальни будет на запоре.

– Я согласен на всё, – заверил я её, – и на одинокие ночи, и на возможность, что из этого выйдет что-нибудь большее…

– Выкинь это из головы! – резко перебила она. И потом вздохнула. – Извини. Знаешь, я нахожу тебя привлекательным и так далее, но я не могу начать отношения с человеком, который так негативно настроен, как ты.

– …и, кроме того, – добавил я, – я должен сказать тебе правду.

То, что я ей рассказал, ошеломило её.

Мы опять сидели на её маленькой кухне, за маленьким столом, между нами стояло блюдо с изрядно оскудевшим с позавчерашнего дня запасом рождественского пирога. За окном установились мутные сумерки, окрашенные в желтоватый цвет уличными фонарями и отсветом заснеженных газонов, и батарея под окном аж гудела, борясь с холодом.

– Выкрали? Кристину? – повторила она, как будто я оставил ей какие-то сомнения в этом.

– Два месяца назад, – сказал я ещё раз.

– Чтобы выжать Нобелевскую премию?

– По медицине.

Она нервно теребила свои волосы.

– А кому она, кстати, досталась? Я как-то не следила за этим…

– Некой Софии Эрнандес Круз. Испанке, которая, однако, живёт в Швейцарии и работает на концерн «Рютлифарм».

– И они, так сказать, купили для неё Нобелевскую премию?

– Вроде того.

– Но ведь это же скандал.

Я помотал головой.

– Скандалы меня не волнуют. Меня волнует только жизнь моей единственной племянницы.

Про мои сомнения в том, жива ли она ещё, я предпочёл в эту минуту не заикаться; Биргитта, судя по всему, тоже была на нервном пределе.

Она вскочила.

– Мне надо на неё взглянуть. Я должна увидеть эту тётку, – с этими словами она выбежала из кухни и бросилась в гостиную. Я слышал, как она включила телевизор и стала переключать каналы.

Вскоре она вернулась.

– Ничего нет. Как будто и нет никакой Нобелевской премии. – Она снова села, наморщила лоб и помотала головой. – Я не могу в это поверить, – сказала она и достала для нас по тарелке так, будто это было самое безотлагательное дело. – Я просто не могу поверить, – повторила она, ставя их на стол. – Кристина… она такая… ну, знаешь, я в ней уверена и думаю, она бы заметила, если бы кто-то её выслеживал. И она бы за себя постояла. Это самое главное. Она бы отбивалась, руками и ногами и всеми силами.