Но это произошло не скоро, а пока Елена устроилась в одну из открывшихся за последние пару лет частных поликлиник. Заведение, куда Елена забрела почти случайно, увидев вывеску над подъездом, ничуть не напоминало ее прежний кооператив с голыми стенами и оставшимися от магазина большими стеклянными витринами, нет, «Медикус» принадлежал уже другому миру, все его помещения были оклеены приобретшими ныне поистине культовое значение белыми с тиснением обоями, пол выстлан сине-голубым ковролитом, гладкие, без единой шероховатости двери щеголяли финскими замками и ручками, похожими на бронзовые, неизбежные в любой уважающей себя конторе бумажные или псевдобумажные жалюзи прикрывали окна в пластиковых рамах, и конечно, повсюду красовались компьютеры – на столе заведующей, в регистратуре, в крохотной комнатке, пышно именуемой кабинетом компьютерной диагностики. Переступив в первый раз порог и оглядевшись, Елена вспомнила своего незабвенного директора, вот разгулялся бы мужик, но увы, бедняге не довелось испробовать в новых условиях недюжинные хозяйственные способности, которыми его по ошибке или недосмотру наделил господь бог, разместить маленькое, можно сказать, личное рыночное хозяйство, каким был Институт, в рамках большого, общегосударственного, вскоре после отъезда Елены он отбыл в лучший мир, но не в капиталистический, а другой, скорее, коммунистический, если стихийный коммунизм Христа счесть идеологией царствия небесного, и теперь покинутый Еленой Институт возглавлял человек, ей почти неизвестный, ну разве что самую чуточку по отнюдь не дружественным реляциям ее бывших сотрудниц, когда-то ругавших бывшего директора за грубость и авторитаризм, а теперь хаявших нынешнего за безволие и безвластие.

Но вернемся в «Медикус», как называлось лечебное учреждение, где Елена собиралась возобновить трудовую жизнь и прерванный стаж, заштопать в котором дыру уже не представлялось возможным, оставалось лишь идти дальше, игонорировав прореху, тем более, что так и так пенсию надо было отрабатывать практически с нуля, засчитать годы служения богу врачевания где-то там, за тридевять земель ей и иным подобным чужакам в стаж никто не обещал.

Владелец поликлиники оказался хирургом, и хотя он и взял Елену на работу, но контакта с ним не сложилось, он почти не скрывал своих сомнений, касавшихся не столько ее самой, сколько ее метода, собственно, Елену это не особенно удивило, поскольку именно хирурги из всех врачей-специалистов от иглотерапии наиболее далеки. Их нетрудно понять, человек, размашисто кромсающий ножом живую плоть, вряд ли может поверить, что маленькая деликатная иголочка способна залечить ту самую язву желудка, которую он отчекрыживает и выбрасывает на помойку вместе с половиной этого не то чтоб совсем уж ненужного органа (как известно, им пользуются даже поэты и эстеты). Напрасно Елена предлагала иронически настроенному работодателю испробовать иголочки на язвенниках, на взрезании животов которым он построил кандидатскую диссертацию, хирург только презрительно щурился, либо сохраняя величавое спокойствие, советовал ей демонстрировать свое искусство на больных терапевтических или неврологических. И не только хирург. Облаченные в форменные халаты с эмблемой поликлиники врачи разных специальностей, сменявшие друг друга, как на конвейере, в трех небольших комнатках, только вежливо улыбались и кивали, когда Елена раздавала им собственноручно напечатанные на полузаброшенной машинке в ординаторской показания к иглотерапии, иногда и намекали, что вполне способны справиться с подконтрольными им болезнями без применения экстравагантных методов, никто не спешил направлять к ней пациентов, впрочем, это было понятно, больной приносил деньги, львиная доля которых и так шла хозяину и на налоги всякого рода, уступать хотя бы крону из оставшегося полузнакомому коллеге не желал никто, никто не собирался помогать ей создавать себе имя, в мире конкуренции интересы больного играли роль подчиненную. Дабы соблюсти справедливость, добавим, что большинство врачей к тому же очень приблизительно представляло себе способ лечения, не входивший в курс институтского обучения (а врачи, как правило, при всех усовершенствованиях, которым они якобы подвергаются, на деле твердо знают лишь то, что им сумели вдолбить в голову в студенческие годы и повторяют, повторяют, повторяют на курсах, семинарах и кафедрах ГИДУВов), да и сама Елена не вызывала у них доверия, достаточно было ее южной внешности и упоминания о том, что приехала она в Таллин недавно. В сущности, она оказалась вдвойне чужой, если эстонцы и русские, испытывая друг к другу достаточно сложные чувства в диапазоне от холодного безразличия до неприязни и даже кипучей ненависти, отстраняясь и образовывая две почти не соприкасавшиеся общины, в пределах этих общин были своими среди своих, то Елена была чужой всем. Русским не меньше, чем эстонцам. Почему она не искала общества армян, спросит, возможно, читатель, повторив почти буквально вопрос, который как-то задала Елене свекровь.

– Почему вы не хотите познакомиться со своими соотечественниками? – спросила она. – Их ведь здесь немало.

Ответим читателю так же, как Елена ответила свекрови. Она не считала национальность важным, а тем более определяющим признаком, и искать себе друзей на этой основе полагала нелепостью. Увы, далеко не все разделяли ее точку зрения, и в итоге получалось, что во всей этой пусть маленькой, но все же полуторамиллионной стране, она не была чужой лишь одному человеку. Олеву. И тщетно она пыталась завести хотя бы приятельские отношения в новообретенном коллективе, да даже не ради того, чтоб к ней посылали больных, а просто так. Нет, внешне с ней были приветливы и дружелюбны, в свободное время готовы (больше русские, нежели эстонцы) поболтать (ни о чем) и даже пошутить. Но и только. Правда, и общительная некогда натура Елены претерпела заметные изменения, собственно, она никогда не склонна была навязывать себя, и, не встречая к себе интереса, постепенно замкнулась и тоже не спешила делиться интимными деталями своей жизни, без чего могут, конечно, образоваться отношения приятельские, но дружеские никак. Впрочем, говорить о новых друзьях и подругах после тридцати лет может только наивный. Дружба завязывается в школе, в институте, редко в первые годы работы, словом, когда человек молод и гибок, способен приспосабливаться к людям, жаден к познанию себя, в чем ему необходимо участие друга, и не имеет биографии. Друзья должны быть вписаны в биографию, а постфактум это сделать невозможно.

Но мы вновь отвлеклись. Итак, Елена получила возможность возобновить общение с пациентами и принялась за дело с увлечением и интересом, ведь ей предстояло познакомиться с тем сортом людей, с каким она до сих пор практически не встречалась – новоиспеченным (или даже находившимся в процессе печки) средним классом, иными словами, людьми, которые зарабатывали достаточно, чтобы платить за то, за что, в сущности, можно было не платить, отправившись в обычную поликлинику со страховой карточкой в руке. Первые впечатления оказались неожиданными. Был новоявленный частный пациент робок и сговорчив. Люди, вносившие в бюджет поликлиники весьма кругленькие суммы, принимались уже в коридоре скидывать обувь, дабы не замарать ковролит в кабинетах, после процедуры старательно разглаживали и складывали простыни (понадобилось лет пять, чтобы они привыкли оставлять постельное белье смятым, да и то, завоевание это свершилось, в основном, усилиями нового поколения) и норовили преподнести доктору баночку растворимого кофе либо шоколадку, а до процедуры с ничуть не меньшим, а может, и большим терпением, чем их товарищи по несчастью в какой-нибудь медсанчасти, сидели в очереди, ибо несмотря на предварительную запись и висевшие для поддержания бдительности в крохотном холле и микроскопической регистратуре большие настенные часы, в поликлинике без конца образовывались небольшие, но очереди – то задерживался предыдущий пациент, и график ломался, то сам врач затягивал прием, то специалист, который должен был уступить место следующему, засиживался за своим и одновременно чужим столом. И больные молча ждали, иногда по полчаса и больше. Не шумели, не волновались, шумела сама Елена, если приходя, обнаруживала кабинет еще занятым, а пациента уже сидящим в коридоре. Шумела и нервничала, и обыкновенно, не кто иной, как больной успокаивал ее, объясняя, что торопится ему некуда, и он все понимает, поликлиника есть поликлиника, а вообще-то ему тут нравится, красиво, чисто, ковры на полу, и никто не кричит. Такие, которые принимались «качать права», попадались редко и вызывали возмущение (правда, закулисное) регистраторов и медсестер. Впрочем, Елене не так уж часто приходилось вступаться за своих пациентов, поскольку было их не то чтоб немного, а попросту мало. Ибо никто к ней больных не посылал, и ей приходилось ограничиваться теми считанными пациентами, кто, узнав из газетного объявления, что иглотерапевт «Медикуса» излечит страждущих от радикулитов и мигреней, представал прямо пред ее очи, по преимуществу то были люди либо уже принимавшие иглы, либо читавшие о восточной медицине – когда-то, не теперь, поскольку бум иглотерапии миновал, и приходили больше по старой памяти, народ обычно интеллигентный, или же те, кто не знал, куда еще податься, в основном, женщины, интересные, скорее, журналисту или писателю, чем врачу. Так, например, ходила к ней жаловавшаяся на расшатанные нервы и бессонницу пожилая особа, которая, обливаясь слезами, рассказывала, как несколько лет назад сын привез жену из Питера, жили, обзавелись ребенком, вроде все было, как у людей, а потом срок временной прописки невестки истек, и продлить его не удалось, ну никак невозможно, бились, бились, ничего не выходило, и, в конце концов, невестка обозлилась, взяла ребенка и уехала к родителям в Питер.

– Ноги моей в вашей Эстонии больше не будет! И внучонка увезла…

Что Елена могла с этим поделать?

Или другая, которую она лечила на дому, поскольку в сложившейся ситуации ни одним случаем пренебречь не могла и ходила или даже ездила в дальние районы к тяжелым, не покидавшим постель, квартиру, по крайней мере, больным, выйдя от которых в дождь или снег, бредя по грязи к остановкам и переминаясь с ноги на ногу в ожидании автобуса или троллейбуса, начинала безумно жалеть себя, вынужденную в собачью эту погоду мыкаться по городу, в то время как другие уютно сидят в теплых кабинетах, болтают и попивают кофеек.

Пациентка та была женщина (немного самой Елены старше), у которой вмиг рухнула налаженная, более-менее зажиточная жизнь – квартира, во всяком случае, куда Елена ходила, была по советским меркам в полном порядке, с покрытыми лаком паркетными полами, аккуратненькими обоями в сине-белый и розово-бордовый цветочек, обязательной мебельной «стенкой» в четыре или пять секций с выставленным на полках хрусталем и сервизом «Мадонна» (что поразительно, точно такие же «Мадонны» красовались во множестве ереванских квартир, куда Елене когда-то доводилось приходить на вызовы), с одетыми в цветастые чехлы диваном и креслами… журнальный столик был, правда, убран, кресла сдвинуты к стене, а сама комната превращена в манеж, где, волоча ногу, дважды в день по четверть часа ковыляла по кругу хозяйка, пытаясь заставить служить себе поверженное травмой в прах, а вернее, в желе, тело. За четыре года до того, сидя в собственном автомобиле с мужем за рулем и двумя уже взрослыми сыновьями на заднем сиденье, она прокатилась по подернутому первым ледком шоссе, выехав из здоровой и полноценной жизни и въехав в полужизнь калеки, и полужизнь эта саму ее, провалявшуюся полгода по больницам и далее три с половиной дома, из стройной веселой женщины превратила в нечто бесформенное, дряблое и расплывчатое, как медуза, с парализованной рукой и полупарализованной ногой, муж из пролетарского аристократа – таксиста стал медбратом и сиделкой, кухаркой и прачкой, старший сын сменил мореходку, где учился радиоделу, на торговлю, чтоб кормить родителей, и проводил теперь целые дни на центральном рынке у лотка с мылами да шампунями, а младший – младший остался в той прежней жизни, ушел вместе с ней. Елена ставила иглы, усаживалась у постели и думала, примеряла на себя все, от паралича до бесформенности, от погибшего сына до погибшего быта, заглядывала в психологические глубины, воображая себе истории в духе сименоновских романов, где муж, раздираемый, с одной стороны, чувством вины, тем более, что сам он отделался лишь парой ушибов, с другой, раздавленный немужским грузом и немужским существованием, постепенно начинал ненавидеть вечный укор и вечную обузу, распластавшиеся на постели, и, в конце концов подсыпал жене в им же сваренный борщ какого-нибудь лекарства в большой дозе, а потом потрясенный то ли освобождением, то ли пустотой, сдавался полиции… или умирал от инфаркта? Так, конечно, было бы романтичнее или, скорее, мелодраматичнее, но маловероятно, поскольку Елене доводилось при каждом визите беседовать с этим самым мужем, туповатым и недалеким, навряд ли способным на столь сильные чувства… Ну а если б на его месте был человек более тонкий? Невольно приходила на память другая трагедия, случившаяся в семье ее сотрудницы по ереванской поликлинике, со схожими последствиями, хотя и отличавшаяся по обстоятельствам. После отмеченного на загородной даче – с обильными возлияниями при полном или почти полном игнорировании факта, что прибыли приглашенные на место события в личных машинах и на них же собирались возвращаться обратно – дня рождения работавшей в соседнем с Еленой кабинете пышнотелой и одевавшейся в не менее пышные наряды тридцатидвухлетней женщины, при разъезде гостей случилась автокатастрофа, и погибла родная ее сестра, на три года младше, мать двоих детей, а сидел за рулем собственный этой сестры муж, более всех перебравший за столом (третий секретарь одного из ереванских райкомов комсомола, посему никаких гаишников не боявшийся), въехавший в кювет и отделавшийся несколькими царапинами. Потом они всей поликлиникой без конца обсуждали происшедшую драму, пытались понять, как должен себя чувствовать человек, убивший не просто свою жену, мать своих детей, но любимую женщину, так, по крайней мере, уверяли. И как дальше могут жить и общаться друг с другом все эти люди – старшая сестра, устроившая этот несчастный семейный праздник, родители погибшей, средней из трех дочерей, севшие в машину младшей и потому уцелевшие, сам виновник… а прервать отношения было никак невозможно, двое маленьких детей потеряли мать, и все рвались ее заменить, и бабушки с дедушками, и тетки, кроме двух с материнской стороны, еще и одна с отцовской, что привело к протяженному во времени и вряд ли имевшему разрешение конфликту с постоянным перетаскиванием злополучных малышей из дому в дом, от одной родни к другой… Кто сказал, что автомобиль это средство передвижения, это источник сюжетов, чаще трагических…

Парализованная пациентка буквально умолила Елену полечить ее, несмотря на неперегруженность, Елена отбрыкивалась, знала, что толку будет чуть, но отказать все же не сумела, сказать человеку в лицо, что нет ему спасения, не поворачивался язык, и не у нее одной, за четыре года ни один невролог не решился сообщить ни мужу, ни жене об истинном положении вещей, все подавали надежду, назначали лекарства и наверняка уходили, пряча глаза, и Елена вначале повела себя подобным же образом, она сделала один курс, потом, поскольку воодушевленная пациентка объявила, что ей вне всякого сомнения лучше, второй, но приходя на процедуры второго курса, пробовала помаленьку довести до сознания супругов, что так им жить не «еще немножко», как они наивно полагали, ожидая непременного и достаточно скорого выздоровления, а долго, всегда. И думала при этом об обратной стороне гуманизма. Если б медики оказались менее чувствительны, они уже давно лишили б этих несчастных иллюзий, что парадоксальным образом могло бы быть лишь во благо, вынудило б приспособиться, сделать свое существование более разумным, уравновешенным, но когда Елена намекнула, что прогулки в «манеже» надо бы участить и удлинить, что с такой ногой люди ходят с палкой даже по улице, что ни к чему подавать судно в постель человеку, который вполне может дойти до туалета, ванной, обслужить себя, слава богу, здоровой правой рукой, и лучше бы отпустить мужа работать хотя бы по полдня, а сыну дать доучиться, больная сразу съежилась, выставила иголки и о третьем курсе заговаривать перестала. И трудно было понять, неосознанное ли чувство мести подстрекало ее заставлять мужа выполнять манипуляции, которые могли породить одно лишь отвращение к женскому естеству жены, либо вынужденное безделье постепенно вошло в привычку и стало образом жизни. В любом случае, то ли оттенок разоблачения, примеченный в уговорах Елены, то ли все-таки надежда на благоприятный исход, внушенное добрыми людьми восприятие своего положения, как сугубо временного неудобства, были причиной самой настоящей обиды, с которой Елену проводили после последней процедуры. Впрочем, искренне огорчившись, она в то же время вздохнула с облегчением.

Конечно, не все больные (к счастью!) были такие, наоборот, куда больше попадалось невротиков, а точнее, невротичек, даже не с букетами, а с оранжереями жалоб, обнаружился целый архетип, молодые женщины, лет в среднем тридцати пяти-семи, мужья которых прилично зарабатывали (в противном случае, жены не странствовали б наподобие Летучих Голландцев по частным лечебным учреждениям), а сами они, по той или иной причине в последние годы не работали и никак не могли подыскать себе занятие. В чем-то это было и поучительно, советская женщина, оставшись без работы и необходимости бегать в поисках пищи и одежды, не находила себе приложения, дети обычно уже ходили в старшие классы и от матерей отстранялись, развлекаться неожиданно получившие такую возможность «дамы» попросту не умели, магазины им надоедали быстро, впрочем, они не умели и одеваться, все в женской униформе того времени, в черных джинсах и свитерах, они ходили на процедуры по десять дней в одном и том же, хотя безусловно могли б себе позволить одежду и разнообразную, и относительно дорогую, но нет, они тратили немалые суммы на лечение и требовали за свои деньги, главным образом, словотерапии. Собеседник, вот кто им был на самом деле нужен. Собеседник и возможность убить время – на дорогу, на ожидание приема (придя обычно за полчаса и больше), на саму процедуру… Главная причина, по которой погружались в неврозы ереванские женщины, сексуальная неудовлетворенность, никоим образом не была для здешних проблемой, если б их не устраивал муж, они нашли бы любовника, о чем говорили с готовностью и без лишней скромности, а уж терзания овдовевших или разведенных армянок, не решающихся переступить черту, четко обозначенную местными традициями, показались бы им смехотворными, и Елена нередко с улыбкой думала, что Фрейду пришлось бы хорошенько попотеть, изыскивая объяснения их неврозам. Сама она, в объяснения не вдаваясь, просто пыталась дать своим пациенткам то, в чем они нуждались, и как некогда в Ереване, слушала их если не часами, то, по крайней мере, гораздо дольше, чем предписывали соображения материальной выгоды, да что там выгода, время и энергия, которые она в это лечение вкладывала, ни в коей мере не окупались, а надо вам, читатель, знать, что подобная словотерапия энергетически куда более затратна, чем любая другая процедура, в сущности, невротики это настоящие энергетические вампиры, общение с ними даже не утомительно, а изнурительно, и два-три часа в их компании стоят иного рабочего дня.