Разрывает блин, обжигаясь, на две части. Одну половину несёт Ивану.

Вторую Диляре.

— У меня руки грязные, — пожимает, улыбаясь плечами она.

— Я тебя покамлю.

Диляра поднимает ее на руки. Вытирает ей варенье на щеке. Тико засовывает ей в рот свёрнутый блин, пачкая губы.

Диляра отпускает ее.

Обнимает сзади Ивана за пояс.

— Девочку хочу…

Из рук Ивана падает половник прямо в жидкое тесто, разбрызгивая всё. И пачкая их. Он застывает.

Дети закатываются от смеха.

Диляра чмокает, смеясь, его между голых лопаток.

Замечает меня.

— Всё, вези их в зоопарк. Они уже наелись. Мы с Таней чаю попьем… Бегите, одевайтесь. На Тико бейсболку надень, а то всю контору спалит!

Ловлю Тико, зацеловывая ее и затискивая. Чувствует мое сердце расстанемся сейчас и…

Закрывшись на кухне мы сидим вдвоем с Дилярой.

Гоняем ложечками дольки лимонов в чае.

— Зачем спасала-то его? — поднимает на меня взгляд. — Тебе же не выгодно…

— Человек же… — пожимаю плечами. — Просто слабый человек.

Вздыхаю.

— Что там у нас дальше, — усмехаюсь невесело. — По плану…

— По плану мы сейчас, Таня, поедем в Управление. И я тебя посажу в следственный изолятор.

Отпускаю взгляд.

— Потому что там единственное место, где для тебя будет безопасно. Танго не буди. Ему как мужчине тебя невозможно будет отпустить. Но другого пути у нас нет. А ты пока посидишь в одиночке, повспоминаешь…

— Господи, чего вспоминать-то?

— Вспоминать… судя по всему, с чем ты работала, когда у тебя ребенка решили изъять в первый раз.

Дверь входная хлопает.

— Ушли. И нам пора. Тико вместе с мальчишками мы к бабушке в деревню сегодня отвезем. За нее не переживай.

— Спасибо…

— Поешь.

— Не лезет что-то.

Вручает мне пакет с вещами.

— Одевайся…

Мы едем по пробкам в центр. И меня не раздражают эти пробки. Хочется, чтобы они подольше… держали меня на свободе.

— Не сдувайся… — хмурится Диляра. — Выйдешь досрочно.

— Как?

— Забеременеешь.

— От святого духа? В вашем изоляторе свидания не положены.

— Это уже мои проблемы.

На душе тяжело, что с Митяем не попрощались.

Зольникова заводит меня в здание по заранее выписанному пропуску.

Заходим в лифт. Едем вниз. На следующем этаже заходит мужчина.

Я поднимаю на него глаза. Вздрагиваю от неожиданности.

Они приветственно кивают друг другу.

— Здравствуйте, Виктор А-а-алексеевич… — здороваюсь с одним из спонсоров Эльдара из нашего далёкого прошлого.

Что он здесь делает?

— Здравствуйте, Татьяна.

У Диляры перекашивается лицо.

— Да ладно?!.. — шокированно и беззвучно.

Надзирателя Диляра выпроводила. Все камеры следственного изолятора, расположенные вдоль стены здесь пустуют.

Сухо, чисто, светло… Только решетки в пол.

Мы сидим с Дилярой на полу. Опираясь на них спиной. Только она на свободе, а я в тюрьме.

— Откуда ты знаешь Виктора Алексеевича?

— Он один из лоббистов, с кем вел переговоры Эльдар. Предвыборные кампании — дорогое удовольствие. Никому не вывезти их самостоятельно. Если тебя в какой-то момент не поддержат серьезные спонсоры, ты вылетаешь из гонки. Но "спонсоры" никого не спонсируют. Они вкладывают в кандидата, чтобы он стал лоббировать их интересы, когда получит доступ — принимать решения. Виктор Алексеевич предлагал свое покровительство, представлял один из центров сил.

— Они договорились?

— Я не знаю с кем из лоббистов договорился Эльдар. В какой-то момент мы оказались по разные стороны баррикад. Я работала над обличающими политиков материалами, он — вдруг оказался тем самым купленным политиком. Но я была уже глубоко беременна…

— Значит, помолимся, чтобы они не договорились. Чтобы эта сила была на твоей стороне.

— А если — да?

Вздыхает.

— Самый худший исход любого расследования, это когда вышел сам на себя.

— Виктор Алексеевич?! — зажмуриваюсь я.

Набирает на телефоне номер, выходит в коридор.

— Вить, привет… Кажется, у нас проблема… Семейная. Дело в том, что… У Ивана есть крестница… Тико. Да-да… Есть крестница. Дочь его сослуживца. Ее мать оказалась у нас в программе. О-о-о… Не ори, пожалуйста! Я все понимаю…