– Глядь-ка, начальниками, что ль, будем?

– А че? Це мы поганее других? – Степан схватил березовый веник и начал охаживать свои бока, спину, плечи. – Ну-ка, задайте-ка!

– А почему к нам-то? Вдруг тут подковырка какая? – подал голос молчавший до этого Яков.

– Ясно-понятно. – Платон открыл дверь, пустив в натопленную баню холодного полынного ветра с ауканьем преющей капустной ботвы и скорого дождя. – Раз надо, то пусть. Арестанты тоже люди. Больше рабочих рук – больше выработки.

– И то, они ж те же, шо и мы. Просто партии потребна дешевая рабочая сила, то бишь бесплатная вовсе. Отсель и заключенные. – Степан понизил голос, хоть в их узкую компанию чужие и не допускались.

– И мы могли бы стать заключенными, если бы вовремя не подрядились переселенцами, – хохотнул Яков. Остальные грустно и согласно закивали.

О начале войны им сообщил филин. В субботу 21 июня 1941 года Сенцовы сидели под яблонькой – маленькой, но цепкой. Ее посадили два года назад и с опаской следили, примется ли, переживет ли лютые зимы. Ничего, справлялась, деревья не хуже людей понимали, что надо приспосабливаться. Платон присел на борт старательно окопанной лунки, вытер пот.

– Ой, гляди, Платоша, что это? – вскрикнула Антонина, указывая пальцем под разошедшийся голубоватым облаком куст целебной облепихи.

– Где? Не вижу. – Сенцов к старости стал близорук.

Он встал, подошел к комку земли, на который указывала жена, и разглядел умирающую птицу. Присев на корточки, взял в руки. Пернатая голова испуганно дернулась и обмякла. Беспомощное крыло конвульсивно вздрагивало, задевая ласковыми перьями унавоженную землю.

– Это не к добру… Птицы умирают – это к беде. – Тоня печально сложила ладони в молитвенном жесте, будто это могло уберечь ее семью.

– На нашу долю вдоволь бед уже выпало, хуже не будет.

Они похоронили филина за селом, подальше, вроде бы отводя невидимую беду. И яму Платон выкопал поглубже, с одной стороны, чтобы собаки не вырыли, а с другой – все-таки зря Тоня про эту примету вслух сказала.

Ничего не помогло: наутро Гитлер бомбил Киев.

Сенцов не причислял себя к старикам, но в пятьдесят шесть на фронт не брали, и армия не нуждалась в выходцах из дворянских и купеческих семей. Он, честно говоря, и сам забыл, что отец его когда-то числился в купеческой гильдии, но бумаги все помнили, за всем следили.

А Васятка попал под мобилизацию, как новая безвинная поросль, как сын совработника и отслуживший положенный срок пехотинец. Ему исполнилось двадцать три, тоненький, но крепенький стебелек с ясными глазами на курносом лице, простота, свято верившая, что лучше советской власти ничего не бывало и не может сочиниться, что скоро они построят коммунизм, а Москва и Акмолинск отличались только размерами, больше ничем. Васятка уехал на фронт с беззаботной улыбкой, и Тоня плакала ночами напролет. Эшелон, правда, долго формировался, никак не мог тронуться, но это небольшое утешение: все равно ведь попадет ее кровинушка под фашистские пули. Надеяться, кроме Бога, не на кого.

– Я бы лучше сам пошел, чем Пашка, ядрен корень. – Яков тоже проводил на фронт сына и теперь матерился и плевался тягучей коричневой слюной. – А шо? Повоевал бы, побил фрица-поганца.

– Тебе сколько? Шестьдесят два? Ишь, акробат, – осаживал его Платон, который теперь работал в поле наравне со всеми, а лавку и бухгалтерию окучивал по вечерам и частично по ночам.

– Так там Харькивщину бомбят, ты слыхав? – влез Степан.

– Слыхал. И Курск бомбят – мой Курск.

В колхозе началась жаркая пора: рук стало вдвое меньше, а работы больше. В Казахстан с первых дней эвакуировали население оккупированной Белоруссии, Украины, России, это значило больше ртов. Фронт тоже надлежало кормить; да не как попало, а чтобы хватало сил бить фашистскую сволочь.

Сенцов приползал домой еле живой от усталости и напарывался на невидящие глаза жены. Она больше не бежала к нему, не прижималась, не тянула за рукав фуфайки, спеша раздеть, усадить за стол, укутать своей заботой. Теперь она жила от сводки до сводки, от почтальона до почтальона.

К зиме в колхоз стало прибывать подкрепление – освобожденные из плена или комиссованные из штрафбатов, кто мог работать. Одним из таких был Айбар. По решению трибунала он попал в штрафной батальон, их кинули в мясорубку, где выживших почти не осталось. Айбару сказочно повезло: легонько стукнуло в плечо первым же снарядом и отправило в далекую контузию, из которой он с трудом выполз, держась за скальпель полевого хирурга. Рука не слушалась, винтовку или гранату держать отказывалась, поэтому его отправили в Карлаг на поддержку ударного трудового фронта. В шахте места подранку не нашлось, и его прикрепили к колхозникам в звене таких же неудачников, проваливших экзамен на прочность.

– Что ж ты, хлопчик, так швидко [92] сковырнулся-то? – сочувствовал Степан.

– Окоротись, Степка! Тебя бы самого на войну отправить. Ты бы жару задал, – вступался Кондрат, теперь уже не только беспалый, но и беззубый.

Платон быстро вычислил, что Айбар неумело дезертировал именно с того эшелона, на котором в конце концов укатил Васятка, и этим незначительным совпадением смуглый мосластый степняк прирос к сердцу старого курского приказчика. Он притащил его к Антонине, она долго выспрашивала, видел ли он ее кровиночку там, в составе, пока все лениво валялись под вагонами… Да, видел, да, разговаривал… От нечего делать все новобранцы языками чесали… Материнское сердце ликовало, как будто она сама еще раз поговорила с сыном, обняла, причастилась к солнечному запаху макушки.