– Авербух, начальник цеха. Это ж его жена меня резала, Катьку на свет Божий вынимала. Я ее фамилию навсегда запомнила.

– Ну точно, Тоня-апай, его жена врачом работает, – подтвердил Айбар.

Ему живо вспомнился холодный мартовский вечер, сиденье за дощатой перегородкой с теплоглазой кудрявой сиделкой, юной и прекрасной, как с обложки импортных папирос. Как давно это было и как недавно. Катюха уже вовсю спорит, пререкается, баловница растет и умница, каких эта степь еще не видывала. Новое поколение строителей коммунизма, тех, кто не запомнит войны, людей без изуродованных, вывернутых наружу душевных рубцов.

– Так ты привет ей передай от меня, она вспомнит, часто ль старухи рожают-то. – Тоня хихикнула. – И варенье передай, а я тебе еще привезу. Из огорода, пользительное.

Айбар не пожалел варенья, все равно не собирался его есть, хотел отвезти сыну, хоть и не знал, когда выпадет случай. Он остановил вечером Льва Абрамыча возле проходной. Тот пыхтел под грузом некстати вышедшего из строя тяжеленного агрегата, взваливал его на плечо и тут же, крякая, снимал, обнимал, пробовал утащить на весу.

– Помочь?

– Вот, сломался, попробую разобрать и починить. – Инженер поставил ношу на пол у проходной, вытер вспотевшие очки.

– Давайте… того-самого… вместе. – Айбар ловко ухватил за ушко, Лев взялся с другой стороны. Так выходило легче. По дороге вылилась наружу история «пользительного» варенья и девочки Кати.

– Ну, поедем со мной, сам отдашь и сам расскажешь. – Лев Абрамыч кивнул на притормаживавший автобус. – А то мне по лестнице не допереть одному. И я, чес-слов, запутался, кто кому какая родня.

На самом деле таких историй в послевоенном Акмолинске были горы, и кучи, и холмы с пригорками. Люди роднились по праву есть один хлеб, волочить одну ношу, а вовсе не по крови или фамилии.

Лев, Инесса, Ася, Броня и Герман занимали две комнатки в бараке, стыдливо спрятавшемся за фасады Революционной улицы. С мостовой к нему вела тропка между двумя домами поавантажнее, заканчивавшаяся деревянной аркой без ворот. В одном квартале справа несла повинность Старая площадь – свидетельница всего недолгого прошлого уездного городка. На ней собрался маленький хор действительно красивых домов дореволюционной купеческой архитектуры, нынче засиженных шинелями и гимнастерками.

Халупу Авербухов поддерживали за обе руки товарки, такие же неказистые и не доросшие до приличной высоты, с низко свисавшим с крыш тесом и больше походившим на бруствер цоколем. Одна комната днем служила гостиной, а по ночам превращалась в супружескую спальню, второй выпала судьба понадежнее: она круглосуточно оставалась детской, с письменным столом, книжной полкой, сколоченной Львом из старого шифоньера, который не влез в комнату, когда туда запихнули аж три кровати. Теперь от шифоньера осталась только одна секция, зато самая важная, с погрызенным зеркалом на внутренней стороне, так что жаловаться не приходилось. Вещей у них все равно мало, и так вместятся. Диван, а по совместительству и супружеское ложе, накрывало лоскутное одеяло-покрывало – подношение одной из постоянных пациенток, почти калеки, но не выпускавшей иголки из пальцев. Инесса ее лечила изо всех сил, и одеяла множились, покрывали уже и кроватки, и даже табуретки. Только шерсть следовало набивать свою, но здесь уж помогали прочие немощные – из колхозов, где с баранами попроще.

Первой, кого увидел Айбар, оказалась та самая распрекрасная сиделка. Она чуть повзрослела с их последней встречи и стала еще красивее: заострились скулы, больше не смешил нос, на котором зайцами на бревне деда Мазая собрались все веснушки с лица, словно собираясь переплыть с правой щеки на левую. Агнесса тоже его узнала, вроде даже обрадовалась.

Инесса не помнила Антонину, слишком много через ее руки прошло измученных женских утроб, недоношенных детенышей, швов, слез и выкидышей.

– Нет, не вспомню. – Она равнодушно открыла банку с вареньем, понюхала. – А и правда замечательно пахнет. Садитесь чай пить.

– Да как же не помните? – Гость не соглашался, требовал напрячь докторскую память и вытащить из недр случайный, малозначимый образ. – Ей было сорок восемь. Понимаете? Того-самого… сорок восемь. У нас в ауле бабушками раньше становятся. А ее мужу пятьдесят семь! Вообще шал… старик… А она родила!

– Да у нас раз в квартал попадаются старородящие. Казашки – те вообще молодцы. Они помногу рожают, вот и продлевают репродуктивный возраст. Только рахита много у новорожденных.

– Но Тоня-апа не казашка, неужели не вспомните?

– Да нет же, даже пытаться не стану. Мне бы диагноз, аномалии беременности.

Ее память и так хранила много лишнего. В поезде из Мелитополя простушка рожала с ягодичным предлежанием. На ходу, без акушерки. Только малахольный проводник в помощь. На станции не высадить, состав на путях застрял. Перенервничала тогда: препаратов нет, инструментов нет, даже шприцов нет. Зашивать пришлось шелковыми нитками и потом трястись, чтобы не загноилось. Обвешанная украшениями дама вытащила нитки из своей юбки, а другая дала простую швейную иголку. Все как попало стерилизованное, и младенец недоношенный. И молока у мамочки не было.