Теперь мы можем трубить в трубы по всему миру, доказывать, что мое правление надежно и угодно народу, что я выиграла мир, как выиграла перед этим войну, победила Папу и Францию — Францию, которая побеждала даже великого Гарри! — расквасила нос и выпорола задницу Испании, никто из них не посмеет двинуться на нас войной.

Я смеялась. Кто знает? Очень может быть, что до конца света наши берега еще увидят испанских сватов и в крике: Испанцы!» — будет звучать не ужас, а ликование.

И теперь я могу мирно передать королевство преемнику.

Преемнику? Вы спрашиваете, кому?

Спросите себя, памятуя о моей любви к порядку и законности, предпочту я передать трон по старшей или по младшей линии? Предпочту ли я потомка какой-нибудь из этих дур, дочерей младшей сестры моего отца, всех этих тщеславных Грей, умнице и книгочею вроде меня? Не напоминайте мне о сыновьях Екатерины Грей! Я не допущу, чтоб потомки этой мерзавки сели на мое место, на английский королевский трон!

Ну же, пошевелите мозгами!

Кто это должен быть, как не наш шотландский кузен?

Яков Шестой в Шотландии, он будет Первым в нашей стране — потомок старшей сестры моего отца, которую Генрих лишил права наследовать, счастливо перескочивший через свою дуру-мамашу, жирную католическую лгунью Марию Шотландскую.

В моей долгой жизни много утешений — и прежде всего радость, что я пережила других.

Особенно ее!

Маленький шотландский король получит королевство по всем правилам и, если мой секретарь Роберт прав, перешагнет с трона на трон без всяких помех. Однако я еще не намерена умирать!

В этом, 1601 году исполнится ровно сто лет с тех пор, как маленькая арагонская инфанта Екатерина, хорошенькая, розовощекая, набожная, высадилась на английский берег будущей женой юного принца Артура.

Король Артур и королева Екатерина — как оно было бы, проживи они подольше?

Мой отец вступил на престол в девятый год шестнадцатого столетия — если я проживу еще несколько лет, можно будет сказать, что целых сто лет Англией правил один человек и его дети. Однако я многое сделала для Англии — я отдала ей все! Ради нее я так и не вышла замуж, даже за самого любимого, за Робина, ради нее я заигрывала с половиной мира и сражалась с другой половиной, ради нее уготовила моему последнему лорду его судьбу — все, все ради Англии! — не требуйте от меня большего!

А теперь взгляните за окно — светает, ночь на исходе. Сегодня Пепельная среда, день пепла, день его смерти, начало моей скорби.

Рядом с моей кроватью спят две горничные — почти девочки, на мой взгляд, когда я различаю их своим угасающим зрением! Они тихо посапывают во сне, свернувшись на тюфяках у камина рядом с комнатными собачонками. Мне хочется общества, мне одиноко.

Сейчас самое зловещее время ночи. Как там мой лорд ожидает своего часа? Молится ли он, плачет ли, как, я, думает ли обо мне?

— Ваше Величество! Эй, в комнате!

Господи, как напугал меня этот стук.

— Кто там?

Это Уорвик, глаза растерянные, заспанные, — судя по туалету, ее только что подняли с постели.

— Странное послание, мадам, и странный гонец из Тауэра. Мальчик…

Из Тауэра.

— Пусть войдет.

Крошечный рядом с дюжим стражником, он казался даже не мальчиком, а маленьким эльфом — глаза ошарашенные, стриженые волосы от холода встали дыбом. Казалось, он принес с собой холод Тауэра, запах страданий, беззвучные крики боли. Меня передернуло.

— Кто ты, дитя?

— Сын тауэрского тюремщика.

Я закрыла глаза, воспоминания нахлынули волной. Когда я была в Колокольной башне, а Робин — в Бошамп, он подкупил мальчишку, чтобы тот передал мне цветы и яйцо малиновки…

Я разрыдалась от слабости. Уорвик деликатно вмешалась:

— Так поговори с королевой, мальчик. Говори, зачем пришел.

— Лорд, который сейчас в Тауэре и которого утром казнят, шлет Ее Величеству вот это.

Он разжал худой кулачок. Уорвик шумно выдохнула — она узнала. Черный, блестящий, на детской ладони лежал золотой с эмалью ободок, мужское кольцо.

Носите его ради меня, мой дорогой лорд, сказала я тогда, и, если когда-нибудь у вас возникнет нужда во мне, пошлите его мне, он принесет вам все, чего бы ни пожелала ваша душа.

О Боже, Боже…

Меня захлестнула горечь. Он должен понимать, что я не отменю приговор. Смерть будет самым красивым поступком в его жизни — как может он разменивать последние часы на жалкую, тщетную, униженную мольбу о милосердии!

Однако так умер и лорд Сеймур; ослабевший, озлобленный, он всю последнюю ночь строчил ядовитые письма ко мне и к сестре Марии, распалял в себе ненависть к брату, к лорду-протектору, обреченному вскорости поцеловать ту же самую плаху.