Генрих Шульц принял Ядвигу Грабинскую в своем рабочем кабинете на первом этаже дома на Длинном рынке. Был настолько любезен, что встал, чтобы её приветствовать, когда она несмело вошла в его святыню. Увидел он перед собой щуплую, преждевременно постаревшую женщину в темном платье с короткой пелериной на плечах и с маленькими кружевными брыжжами на шее.

« — Я бы её не узнал», — подумал Генрих, отвечая: — Во веки веков! — на её набожное приветствие и склоняя голову.

Указал на кресло, прося садиться. Ему пришло в голову, что если бы Провидение не бдило над его судьбой, эта женщина могла бы сейчас быть его женой.

« — А может быть, женой Яна Куны?», — подумал он, облизывая губы кончиком языка.

Выразив свои соболезнования по поводу её вдовства, спросил о сыне. Отвечала она несмело, словно через силу, стиснув нервно сплетенные пальцы. И именовала его «ваша светлость».

Генрих прервал её с ласковой усмешкой, заметив, без особого впрочем нажима, что титул этот излишен: ведь они знакомы с детских лет…

Это придало ей смелости, но она все же не могла заставить себя назвать его по имени, как делал он, обращаясь к ней.

Что мог он для неё сделать? Ох, очень многое! Прежде всего мог бы — если бы захотел — оставить ей и впредь две комнаты в своем доме.

— Я подумаю, — благосклонно пообещал он. — Что еще?

Она заговорила о сыне. В свои восемнадцать лет он получил достаточную морскую практику, чтобы стать главным боцманом или хотя бы парусным мастером. Будь жив его отец…

Генрих приподнял бровь.

— Мне кажется, отец его не всегда верно служил интересам нашего города, — многозначительно заметил он. — Я слышал, что он принимал активное участие в бунте Гобеля против сената…

— Но Стефана тогда ещё на свете не было, — ответила Ядвига, опуская глаза. — Он родился сразу после восстания.

Генрих снисходительно кивнул.

— Ну да, ну да. Не будем об этом. Я им займусь, если он действительно этого заслуживает. Полагаю, что Циммерман его мне уступит. Помнишь «Зефир», Ядвига? Командует им один из самых знаменитых капитанов. Кажется, когда-то он был тебе не безразличен…

Взглянув на её, прищурив глаза, он усмехнулся с меланхолической иронией, ибо лицо Ядвиги Грабинской покрылось темным румянцем.

— Полагаю, — продолжал он, — что Ян согласится принять твоего сына. Не хочу, разумеется, обещать, что тут же сделает его рулевым или главным боцманом, но…Я сам когда-то мечтал служить на этом корабле. И не могу сказать, чтобы потом жалел: это было хорошим началом.

Ядвига собралась его благодарить, но он жестом её остановил — был в мечтательном настроении.

— Я допускаю, — говорил он медленно, наполовину сам с собой, — что раньше или позже «Зефир» перейдет в мою собственность. Я люблю этот корабль. Привязался к нему. Мартен…то есть Ян Куна наверняка на этом ничего не потеряет — напротив, может только обрести. Если бы твой Стефан смог мне в этом помочь…Кто знает…мог бы в будущем сам получить командование.

Он на минуту смолк, но его мысли и дальше плыли в том же направлении.

« — Мартен при всех своих достоинствах прекрасного моряка был бы наверняка достаточно неудобным подчиненным, — признал он в душе. — В то время как молодой Грабинский оставался бы под моим влиянием, а под умелым руководством Яна быстро стал бы хорошим шкипером. И знал бы» Зефир» насквозь. В нем я получил бы преданного союзника, благодарного мне больше, чем кому бы то ни было. Если я поступлю именно так, то смогу извлечь двойную пользу: «Зефир» перейдет в мою собственность вместе с молодым, послушным капитаном.»— Полагаю, раньше или позже так и будет, — сказал он вслух.

Стефан Грабинский едва мог поверить в свое счастье. По воле благородного и бескорыстного приятеля детских лет матери широкий, полный приключений мир открылся перед ним, как по велению волшебной палочки. И ничего, что этот чародей не показался ему на первый взгляд ни привлекательным, ни таким благородным, как он себе вообразил. Ведь был же он человеком большого сердца и ума, если добившись власти и богатства не позабыл о бедной вдове и обеспечил ей спокойное существование, а его, Стефана, решил выучить на шкипера.

Ядвига Грабинская проводила сына в слезах, но это были не только слезы расставания, но и радости. Генрих Шульц выполнил обещание: забрал Стефана в Англию, и более того, доверил ей надзор за поддержанием порядка и чистоты в своих складах на Поврожничьей улице, где она продолжала жить, и назначил жалование, которое она получала в кассе его торгового дома на Длинном рынке.

Не ожидала она таких благодеяний. Ей казалось, что она их не заслужила, и что она теперь по гроб жизни в долгу у Шульца. Когда — то она просила молодого Яна Куну, чтоб тот уговорил отца взять бедного сироту Генриха юнгой; теперь этот сирота отплатил ей со щедростью, о которой можно было слышать разве только в возвышенных проповедях, провозглашаемых с амвона в храме Девы Марии.