Человек на нарах открыл один глаз и глянул на Хэррогейта. Тебе какого хуя надо? спросил он.

Где мне положено спать?

Человек застонал и закрыл глаза. Хэррогейт подождал, когда он их снова откроет, но тот не открыл. Немного погодя опять поколыхал ногу. Эй, сказал он.

Глаза человек не открыл. Он сказал: Если ты от меня не съебешься, я тебя нахер урою.

Я просто хотел узнать, где мне положено спать?

Где больше нравится, надоедливый сучонок, а теперь пошел от меня к черту.

Хэррогейт побродил по проходу. На некоторых шконках были не только одеяла, но и подушки. Он выбрал ту, где лежал только наперник, взобрался на нее, расстелил одеяло и сел на него посередине. Немного посидел, а потом снова слез, подошел к прутьям и выглянул наружу. Кто-то в таком же наряде, что и у него, пятился по коридору, таща за собой ведро на колесиках, держомое за ручку швабры, погруженной в черную пену, что была в ведре. Проходя мимо, глянул на Хэррогейта, в углу рта сигаретка. Смотрел он недружелюбно. Через коридор из своей клетки выглядывал другой сиделец. Хэррогейт немного его порассматривал. Здаров, сказал он.

Ну да, ответил другой сиделец.

Хэррогейт повернулся и прошел обратно, взобрался к себе на шконку и, легши, уставился в потолок. Бетонные балки были выкрашены зеленым. В кладку ввинчено несколько полузачерненных лампочек. В комнате стало тускло, день закрывали ранние зимние сумерки. Он уснул.

Когда проснулся, снаружи было темно, а лампочки на потолке насыщали комнату сернистым светом. Хэррогейт сел. В камеру по одному с какой-то сдержанной наглостью входили люди, не вполне пихаясь, закуривая или сворачивая самокрутки, заговаривая, лишь когда оказывались внутри. Взбухающий обмен подколок и растушеванного оскорбленья. Один заметил Хэррогейта – тот сидел на своей шконке, словно бурундук, – и показал на него.

Гляди-тко, новая кровь.

Они проплелись мимо. Под конец ковыляли люди с чем-то похожим на мотыжные налопатники, приваренным вокруг одной лодыжки. Дверь лязгнула, громыхнули ключи. На шконках под Хэррогейтом оказалось двое. Один лег и закрыл на минутку глаза, а затем сел и скинул башмаки, опять лег и снова закрыл глаза. Второй встал, склонив голову, в нескольких дюймах от Хэррогейтова колена и принялся выгружать всякое из карманов. Огрызок карандаша, книжки спичек, пивная открывашка. Плоский черный камень. Табачный кисет. Заметил, как Хэррогейт за ним наблюдает, и поднял голову. Эй, произнес он.

Эй, ответил Хэррогейт.

В постели не ссышься, а?

Никак нет, сэр.

Куришь?

Раньше немножко. Пока меня в тюрьму не кинули, где не перепадало.

На.

Он кинул кисет на одеяло Хэррогейту.

Хэррогейт тут же развязал его и вытащил бумажку из кармашка под этикеткой, принялся сворачивать.

Такие каждую неделю дают, сказал человек.

А мне когда?

На следующей.

Спичек нет, а?

На.

Хэррогейт закурил и глубоко затянулся, задул спичку и сунул ее себе в отворот.

Оставь себе.

Он сунул спички в карман.

Тебе сколько?

Восемнадцать.

Восемнадцать?

Так точно, сэр.

Только-только протиснулся, нет?

Так мне и говорят.

Тебя как зовут?

Джин Хэррогейт.

Хэррогейт, повторил человек. Одним локтем он опирался на верхнюю шконку, а подбородок удерживал пальцами, рассматривая нового сидельца с довольно невозмутимым видом. Что ж, сказал он. Мое имя Саттри.

Здрасьте, мистер Саттри.

Просто Саттри. Тебя за что?

Арбузы крал.

Херня это. За что тебя.

Поймали на бахче.

Что, с трактором и прицепом? В работный дом за кражу нескольких арбузов никого не шлют. Что еще ты натворил?

Хэррогейт затянулся сигареткой и посмотрел на зеленые стены. Ну, ответил он. Меня подстрелили.

Подстрелили?

Ага.

Где? Угу, знаю. На бахче. Куда в тебя попали.

Да почти везде.

Что, из дробовика?

Ага.

За то, что крал арбузы.

Ага.

Саттри сел на нижнюю шконку, задрал одну ногу и принялся растирать лодыжку. Немного погодя посмотрел вверх. Хэррогейт лежал на животе, глядя сверху через край своей шконки.

Поглядим-ка, где тебя подстрелили, сказал Саттри.

Хэррогейт встал на колени и задрал фуфайку. Маленькие лиловые защипы на его бледной плоти по всему боку, как шрамы от оспы.

И по всей ноге они у меня. До сих пор ходить как следует не получается.

Саттри глянул вверх, на глаза паренька. Яркие от животного понимания, в них зарождалась доброжелательность. Что ж, сказал он. Лихо оно там делается, нет?

Ух, я думал, что уже помер.

Наверно, повезло тебе, что нет.