После полудня Такахаси проверил бортовые компьютеры и заключил, что они полностью функциональны. Четверо космонавтов простились с пилотами Моргана и стали смотреть, как медленно удаляется шаттл. Перейдя в командную рубку, дождались в смущенном молчании, когда заработает первый двигатель, постепенно разгоняя их до 1g тяги и прочь с орбиты Земли, в долгое падение навстречу Солнцу.

За месяц без малого Риз как следует вымуштровал спутников по графику НАСА: тренировки, внекорабельная деятельность, симуляции. Он испытал некие проблески желания, наблюдая за тем, как неуклюже совокупляются в невесомости Лена и Кейн, но затем проникся к ним молчаливой антипатией. Из графика команда постепенно выбилась, но у Риза уже не было сил с ними спорить. Все больше времени проводил он в своей каюте или в поединках с личными демонами в полночной тиши командной рубки, так что лишь Такахаси с прежним фанатизмом предавался тренировкам, и Риз чувствовал бессловесное высокомерие в его поведении.

Все дни сливались в один, наперед знакомый, и лишь отдельные вспышки разбавляли рутину: лунная орбита, отключение последнего двигателя, средняя точка переходного эллипса Гомана. Больше ничто не казалось ни реальным, ни важным. Он перестал бояться Моргана, но потерял и желание обсуждать с кем-нибудь те записи, хотя голос, надиктовавший их, продолжал звучать у него внутри.

Лишь когда они пристегнулись для торможения в атмосфере, он встряхнулся и осознал, что вскоре придет час действий, что, если он и вправду решился, то нужно завладеть астрометрическим накопителем с Деймоса. Другого шанса не будет, не представится иной возможности передать Глаголи достаточную информацию о пункте назначения и реализовать свою мечту.

А потом он понял, что уже внутренне подготовлен ко всему этому.

Когда МЭМ снижался к исполинским бороздчатым склонам Арсии, Риз почувствовал себя пулей, выпущенной из ствола, безмысленной, беспомощной, неспособной изменить курс. Он наблюдал, как медленно опадает пыль на месте посадки; потом его шлем словно бы сам наделся на шею, а ноги понесли по трапу вслед за Такахаси. Кто-то из колонистов протянул ему руку, Риз взялся за нее, но смотрел он только вперед, в сторону воздушного шлюза, где на пороге стояла фигура в скафандре, поднеся руку к горлу болезненно знакомым жестом.

— Риз? — спросила она. Он кивнул и позволил провести себя внутрь, а потом уложить на койку в лазарете.

— Спи, — сказала она и вонзила ему в предплечье иглу, и тогда буторфенольное тепло растеклось под языком, расслабило мышцы челюсти, а сила тяжести снова исчезла.

Кейн посмотрел в мутную воду и увидел собственное отражение, от поношенных ботинок и шерстяных штанов до грубого кожаного шлема на голове. С океана задувал холодный ветер, свистящий шум его был подобен негромкой печальной мелодии. Он вздрогнул и осторожно обогнул накатившую приливную волну; шаги по прибрежной гальке доставляли болезненные ощущения.

Из тумана выплыл корабль — море никак не влияло на его движения, судно проследовало прямо к берегу и замерло. На носу были вырезаны трудночитаемые слова.

Кто ступит на корабль сей, да будет крепок духом, ибо аз есмь вера. Так будь же осторожен, ибо кто усомнится, тот не спасется.

Мэлори в издании Кэкстона, сообщила далекая часть мозга, но слова эти не имели отношения к увиденному.

Корабль причалил в неглубоком месте, так что дюжины шагов по прогнившим доскам пристани хватило, чтобы достичь палубы. Он вдохнул запахи соли и гнили, прошел по скрипучим сходням внутрь судна. Когда глаза привыкли к сумраку, он заметил грубую койку в углу, а на ней — серебряный поднос. На подносе имелись серебряный кубок, широкий меч с украшенной рунами резной рукоятью и длинная пика.

Вид этих предметов поверг его в ужас.

Он проснулся. В горле застрял крик, руки схватились за лицо: бороды там не было. Сознание опознало блестящие стены марсианского лазарета, но тело ощущало дезориентацию и расстройство чувств, пронизавшие все его естество, до клеточного уровня.

Никогда прежде не доводилось ему с такой полнотой погружаться в сновидение, перемещаясь словно бы в другое время или в параллельную вселенную.

Резкий голодный спазм в желудке вынудил его сесть на постели. Сила тяжести липла к костям, словно ил, ее преодоление давалось с тошнотным трудом. Ожила тупая саднящая боль в ребрах, он коснулся груди и нащупал тугую перевязь крест-накрест.

Он чувствовал себя не так скверно, как было возможно в этих обстоятельствах. С другой стороны, когда сломалось второе ребро, он готовился к смерти.

Он сел, сбросил ноги с постели и выпил воды. Вода показалась ему немыслимо чистой и сладкой по сравнению с коричневатой жидкостью щелочного привкуса, которую приходилось пить в полете.

Пока он сидел неподвижно, ребра и желудок не очень досаждали. Аккуратно поворачивая голову, он насчитал в лазарете двадцать коек; все заняты. Такахаси мирно дрых на другом конце палаты, рядом с ним Лена металась и слабо стонала во сне. Риз лежал слева от Кейна; он был бледен, но дышал равномерно.

Над койками Лены и Такахаси тянулись окна, через которые можно было разглядеть сумрачный сад и далекие приземистые домики. Яркий красноватый свет, льющийся сверху, под взглядом Кейна постепенно бледнел, а потом внезапно сменился марсианской ночью и бесцветным сиянием флуоресцентных ламп.

Почти сразу же он услышал далекий слабый рокот. Схватился за края койки, опасаясь толчка, и увидел, как серебристая черта медленно разворачивается поперек открытой секции купола.

— Они просто зеркало поднимают, — сказал голос. Кейн узнал женщину, говорившую в его наушниках. Медленно обернувшись, он увидел ее: очень высокую, явно напряженную внутренне, блондинку, собранные узелками волосы чуть темнеют к плечам, в уголках рта и глаз проступают странноватые морщинки. От нее резко пахло мылом со слабой ноткой пота, и аромат этот возбуждал Кейна на примитивном уровне, провоцировал волну почти безличного желания, всплеск разбалансированных гормонов.