— Ждали обозу, дождалися навозу, — сказал Никита Верещага, рассматривая округу Албазина, полностью заполненную маньчжурскими воинами.

— Ну, ты чего, казак? — Албачев ухмылялся. — Много вражины? Аль не ведаешь, на что задумки наши справны, да пушки метки? Аль спужался?

— Страх силу отнимает. А я сильный! — решительно отвечал казачий наказной атаман. — А ещё раз скажешь, что пужаюсь я, будет ссора.

— Ты прости, атаман. Сам я страшусь. Уж больно выглядят они сильными, — признался Албачев. — Может, мы лихо разбудили?

— Не буди лихо, пока оно тихо… Всё, Пётр Иванович, буде нам сумневаться. Людям не показывай токмо своих страхов. А так… Только дурень и не боится, — сказал казак и зычно засмеялся. — А я как есть — дурень.

Албычев также рассмеялся, выплёскивая эмоции.

Цифры примерные знали все. Но одно дело слышать, что к тебе идут пятьдесят тысяч маньчжуров, иное — увидеть их. Казалось, что пришедшие тебя убивать воины повсюду, и не только в поле зрения, но и при усилении глаз зрительной трубой. И это давило на психику.

В мае состоялось крупное сражение между китайцами и маньчжурами. На удивление, минцы не проиграли бой всухую, несмотря на то, что до начала сражения не могли даже определиться с командующим и имели колоссальное число дезертиров. Но тут главное, что проиграли, в то время, когда могли и выиграть.

Маньчжуры потеряли в том сражении за Пекин половину своего войска, потому столицу минского Китая не разграбили, её практически уничтожили вместе с людьми, которые там жили, захватывая лишь самых привлекательных женщин. Но после маньчжуры, именуемые пока что чжурчжэнями, были вынуждены уйти из Китая, так как правитель корейского государства Чосон Кванхэ-гун выбрал сторону в конфликте и спешил на помощь императору Мин Чжу Ицузюню, сбежавшему на юг Китая.

Вот в этих событиях русские со своими вассалами и начали дёргать чжурджэньского тигра за усы. Русские отряды вместе с тунгусами и представителями других народов нападали на идущие в Чосон обозы маньчжуров, истребляли их малые отряды. Немало получилось обогатиться, собрать внушительный запас продовольствия, предметов роскоши и коней.

Вот и решил правитель маньчжуров Нурхаци покарать людей с далёкого Запада. А людям с того самого Запада нужны были земли Маньчжурии, нужен Амур и стабильный выход к Тихому океану. Тут или умирать русскому человеку, так как есть воля императора, и её нужно выполнить, или костьми лечь, но убить врага.

— Что наш гость? — поинтересовался Верещага.

— Ты про чосонца? А что ему? Сидит и смотрит, на что мы способны, поражается нашей наглости, — сказал Пётр Иванович Албычев.

— Лучше бы войска привёл, — пробурчал Никита Верещага. — Пошли что-ли послушаем, что нам скажут!

К укреплениям действительно подъехала делегация. Десять всадников и восемь человек, которые несли носилки с каким-то важным маньчжуром.

Албычев и Верещага, взяв с собой десяток рейтаров и ещё троих казаков из самых отчаянных рубак, неспешно подошли к парламентёру. Толстый маньчжур что-то долго рассказывал, часто перебиваясь с китайского на иные наречия. Такой вот полиглот, который не хотел всё объяснить на одном языке. Хотя всё было понятно и так. Он грозил всеми карами, и что его армия такая огромная, что… Ничего путного, короче, сказано не было.

Война с маньчжурами была предопределена, как только государь-император Димитрий Иоаннович озвучил планы по русской экспансии на Восток. Уже в Благовещенске живут корабелы, собраны запасы канатов и парусины, инструменты. Строить корабли нужно, и место, где это должно быть — некий Владивосток, город, которого ещё нет, но место, для которого уже разведано. И это земли, которые маньчжуры считают своими.

— Всё! Голова болит уже от этой тарабарщины. Пошли обратно, да воевать пора! — сказал Верещага после того, как он с умным видом, будто что-то понимал, более десяти минут прослушал отповедь маньчжура.

— Ты прав, — сказал Пётр Иванович и обратился на китайском языке к парламентёру. — Мы будем драться. Атакуйте!

С гиканьем лавина маньжурской конницы рванула на укрепления русских. Союзную конницу получилось оттянуть вглубь укрепрайона, и перед маньчжурами, по сути, и не было врагов. Пока не было.

Маньчжурские кони быстро стали спотыкаться, наездники вываливаться из сёдел. Их быстро затаптывали соплеменники. Мотки проволоки были протянуты в уровень травы, которая уже пожухла, но не сошла. Определить визуально препятствие было возможно, только когда знаешь, что искать. Вот и выходило, что часть коней смогли пройти препятствие, но часть спотыкалась. Проволока была прочная, а опоры, на которых она навязана, выполнены из железа и вкопаны основательно и часто.

— Ну? Как оно? — спросил Верещага.

— Только начало, — отвечал Албычев.

Общее командование осуществлял атаман. Пётр Албычев много с ним разговаривал и, как не хотелось ему самому командовать, понял, что казак более опытный, да и успел поучаствовать в войнах. Так что единоначалие было соблюдено, чему был рад и Никита Верещага, посчитавший своим долгом «преподать урок» перспективному военачальнику Албычеву.

Между тем, часть маньчжуров прорывалась через преграду, и изрядно поредевшие отряды воинов противника устремлялись вперёд. Раздались первые выстрелы. Пока стреляли только стрелки, на грани своих возможностей и часто наугад. Пушки также уже могли доставать даже дальней картечью, но Верещага планировал использовать артиллерию наверняка, чтобы просто смести первые ряды противника.