Когти хищно впились в оболочку огненной сферы, сминая ряды золотистых карликов, и пальцы висевшей в воздухе дымчатой руки чудовища вывернулись, швырнув горящий шар наружу из окна.

Затем пальцы втянулись внутрь ладони, словно черви в землю после дождя, и сама рука сложилась сама в себя, растворившись в небытии, откуда и пришла незадолго до этого, вызванная в явь заклинаниями, творимыми Аль-Хазредом на неведомом языке.

А на дворе перед хоромами киевского князя занималось зарево пожара. Забывший о сне, усталости и возрасте князь Святослав с недоумением и тревогой смотрел на пожиравший сани огонь. Пламя тянулось кверху, и низкое гудение сопровождало пожар. Хватило нескольких минут, чтобы саней не стало, на их месте ветер крутил сажу, укрывая ею белую накидку снега на утрамбованной полозьями дороге к сеням.

– Я всегда считал сказкой историю о княгине Ольге, сжегшей в отместку за мужа город Искоростень. Теперь начинаю верить в ее истинность, – задумчиво произнес Святослав. – Скажи мне, араб, ты действительно желаешь служить мне, а не Кончаку?

– Вопрос в цене, – нерешительно сказал Аль-Хазред, уставившись в глазурованные плитки пола.

– Назови свою, тогда и решим.

– И не забывай, с кем собираешься торговаться! – зашипел Ольстин Олексич.

– Киевский князь не торгуется, – поправил боярин Роман.

Ольстин Олексич подумал, что Роман Нездилович не так прост, как кажется. Злопамятство – качество, необходимое для человека во власти. Зло забывать нельзя, а то рискуешь навлечь на себя еще большие напасти. Роман Нездилович не простил Ольстину Олексичу того, что на переговорах чувства возобладали над невозмутимостью. И нашел возможность нанести ответный удар.

– Мне нужна одна вещь из княжеского имущества, – вкрадчиво сказал Аль-Хазред. – И еще мне нужны письменные гарантии, что князь Святослав отдаст ее. За это я готов перейти на службу Киеву во время войны с половцами.

– А какие гарантии ты можешь дать мне?

– Здравый смысл. От Кончака я потребовал то же самое, но при осаде, особенно если половцы будут вынуждены прибегнуть к моим услугам, в городе неизбежен пожар. Кто даст ответ, не сгорит ли в нем то, что мне нужно? В случае же твоей, великий князь, победы, я могу быть уверен, что она целой и невредимой перейдет в мои руки… Если, конечно, на то будет воля несравненного правителя.

Ольстин Олексич отметил про себя, как при последних словах араб вспомнил о роли, которую играл, и с сугубо делового тона перешел на униженный шепот.

«Да тут собрались отменные хитрецы!» – обрадовано решил Ольстин Олексич, любивший хорошую интригу больше всего на свете. Перед Черниговом открывался ряд заманчивых перспектив, и их стоило обстоятельно обдумать на досуге.

– Так слушай мою волю, – величаво сказал Аль-Хазреду киевский князь Святослав Всеволодич.

В конце февраля морозы неожиданно сменились оттепелью. Снег осел и покрылся твердой ледяной коркой, сильно затруднявшей путь и без того ослабленным за голодную зиму половецким коням и быкам. Сани, на которых везли тяжелые осадные машины, пришлось вытащить на берег, так как по речному льду стало небезопасно передвигаться.

На берегу небольшой реки Хорол раскинулся лагерь Кончака.

Сам хан только что слез с коня и подошел к покрытым инеем катапультам и баллистам, вокруг которых хлопотала прислуга.

– Способны ли они еще стрелять? – недоверчиво спросил хан, осматривая затвердевшие канаты и кожаные ремни на осадных машинах.

Подошедший толмач залопотал по-арабски, переводя сказанное инженеру Инанчу. Желтолицый и узкоглазый кидань закивал в ответ, и колокольчики, пришитые к конической шапке строителя, мелодично звенели, сопровождая негромкий голос Инанча.

– Он говорит, – бормотал толмач, стараясь успевать за скороговоркой инженера, – что машины не пострадали ни от мороза, ни от оттепели. Прислуга у машин вовремя ослабила канаты и ремни, и ущерба не случилось. Он утверждает, что понадобится не больше дня, чтобы отладить осадные машины и пустить их в дело.

– Хорошо.

– Он говорит также, – продолжил переводчик, – что машины лучше увезти из низины. Влага вредит деревянным частям, он опасается, что их может перекосить. Кроме того, есть угроза для канатов. Отсырев, они начнут гнить и подведут в самый неподходящий момент.

Кончак поставил лагерь в низине Хорола, спасаясь от колючего февральского ветра. Смешанный лес, забравшийся на береговые склоны, был вполне надежной защитой от него, и походные юрты позволяли половцам большую часть времени проводить в тепле. Для лошадей и тяглового скота соорудили импровизированные навесы из лапника, из-под которых доносилось чавканье дождавшихся сена животных.

– Тот холм подойдет? – спросил Кончак, указывая черенком плети на поросшее редколесьем возвышение рядом с лагерем.