— Я сейчас же поеду и поговорю с посадниками, чтобы дорогу привели в порядок. Это их обязанность.

Боярышни встрепенулись, собираясь последовать за ней.

— А вы останьтесь, успокойте наших людей. Торг не завтра, так послезавтра начнём. Если дорогу не приведут в порядок, то прямо сюда народ созовем!

— Правильно, Евпраксия Елизаровна! Как мыто брать, то вперёд лошади бегут, а как помочь, так моя хата с краю!

— Дуня, где ты таких слов нахваталась?

Боярышня вскинулась, хотела сказать, что не о том они говорят. Точнее, говорят о важном, но не обсудили противодействие дурным слухам и попытку убийства.

А ведь надо реагировать!

Надо хотя бы начать поиски неприметного человека! Но как? Или сразу взяться за старосту? Призвать его к ответу.

Дуня попыталась представить, как пытается обвинить Селифонтова и сразу же поняла, что её же выставят в дурном свете. Скажут, клевещет на честного гражданина, а единственного свидетеля в поруб кинут, сказав, что он вину от себя отводит.

Да и смысл огрызаться на старосту, если есть уверенность, что все неприятности идут от Борецкой. А если ситуацию рассматривать в целом, то Борецкая — всего лишь колоритная ширма для группы дельцов, живущих на два дома, а всю пролитовскую партию в свою очередь дёргает за ниточки Олехно Судимонтович.

Дуня потёрла виски, поражаясь, до чего додумалась, но понимание ситуации не помогало ей решить, что же ей делать со всем этим. И вообще, если продолжить думать, то получается, что за Олехно Судимонтовичем стоит князь Казимир, а того направляет папский престол или какой-нибудь орден, или… а, неважно!

Боярышня попробовала подбодрить себя тем, что она великий человек, раз её противник сам папа римский, но вышло неубедительно и она все так же мысленно противопоставила ему православных владык. Пусть они держат оборону, а не она.

Настроение поднялось и мысль боярышни побежала дальше. С Великим князем литовским и королем польским Казимиром пусть разбирается Иван Васильевич, Олехно Судимонтовича надо оставить боярам из московского посольства, Борецкую же… А вот с Марфой Семёновной и её подручными можно пободаться на поле общественного мнения!

Увлекшись, Дуня по старой привычке мусолила кончик косы, наматывая его на палец, заглаживая до блеска и разматывая. Ей было боязно влезать в свару против Борецкой, тем более со стороны Дуни оружием будет только слово и, быть может, кисти с красками, но её «слово» будет сильней, красочнее, душевнее. В этом боярышня была уверена. До честной боярыни, умеющей справедливо и грамотно управлять домом и хозяйством, ей ещё далеко, но никто не сравнится с ней умением вдохновлять и рисовать.

— Никто, — вслух произнесла Дуня.

— Дунечка, ты чего? — взволновано спросила Мотя.

Евдокия выпрямилась, нахмурила лоб и решительно произнесла:

— Устройство торга для нас наиважнейшая задача и дело не только в сочувствии нашим мастерам. Надо ткнуть совет господ носом, что в Москве есть много новых товаров. И иноземцам показать, что наши товары сравнимы с открытием золотоносного рудника. Увеличение торгового оборота для нас жизненно необходимо. Именно эта статья дохода должна стать основной для княжества.

Мотя потрясенно раскрыла глаза, повторяя Дунины слова и вникая в их смысл. Она даже по примеру подруги рубанула рукой при словах «ткнуть носом», провела ладонью по горлу, когда повторила «жизненно необходимо» и пристукнула кулачком в ладонь, говоря о статье дохода. После всего этого восхищенно посмотрела на Дуню, намереваясь сказать, как она умна, но не успела.

— Евдокия, — позвала боярыня, — ты верно всё говоришь, и я же сказала, что торг будет.

— Прости, Евпраксия Елизаровна, голова кругом идёт от того, что в Новгороде происходит, и не сразу поймешь, с чем мы можем и должны справиться, а что придётся оставить другим.

— Ох, права ты, девочка моя — расстроено согласилась Кошкина.

— Так вот, помимо торга надо сделать кое-что ещё. Я поведаю людям сказ про Борецкую, — торжественно объявила она.

— Сказ? Ты что-то знаешь про неё?

Дуня смутилась:

— Это будет не рассказ о Марфе Семеновне, а шутливое повествование об одной жадной и упёртой боярыне, оставшейся в результате у разбитого корыта.

Кошкина с сомнением посмотрела на подопечную и с горечью ответила:

— Запрещаю. Невместно тебе народ развлекать сказками.

— Зачем же самой сказывать сказки? Пусть это делают скоморохи.

— Обманут они тебя, — уверено сказала боярыня.

— Разве за обман некому будет спросить? — удивленно спросила Евдокия и боярыня со вздохом признала, что княжьи (Ивана Васильевича) люди спросят, да и брат поможет, коли что. Но князю не понравится, что Доронина связалась со скоморохами. И все же Кошкина ответила:

— Хорошо. Будут тебе скоморошья ватажка.

— Пять ватажек! Чтобы выступления шли по всему городу одновременно во всех пяти концах!