Все шло прекрасно. И шло бы так дальше. Если бы не одна роковая случайность. Беда пришла, откуда не ждали. В один из вечеров Карла узнал кто-то из его бывших знакомых или друзей. Из той жизни в Москве, о которой он ей никогда не рассказывал. Потом ему была прислана с неизвестным мальчишкой посыльным короткая записочка в несколько слов. Она прочла ее, обнаружив на полу, возле тела лишившегося чувств любовника. Там было изложено следующее: «Мария погибла. Смертельно ранена жандармами во время нашего побега. Перед кончиной она попросила покарать тебя, если вдруг ты обнаружишься, подлый предатель. И, наконец-то, ты сыскался. Правосудие, да свершится! Жди же, и готовься. Дмитрий.»

Когда Карла удалось привести в чувство, задумчивый толстяк доктор Шталь определил роковую проблему с его сердцем. Так Оксана впервые в жизни столкнулась с тем, что медики называют «инфарктом миокарда». А Карл Робертович Гец второй раз за день узнал про свой смертный приговор. Правда, милейший фон Шталь давал ему отсрочку — несколько месяцев жизни в инвалидном кресле. Сколько давали товарищи карбонарии, оставалось лишь гадать.

Вот только выяснить это они так и не успели. Карлу день ото дня становилось хуже. Он начал задыхаться по ночам и терять силы. Окса с Лизой крутились не покладая рук в настойчивых попытках поставить его на ноги. Но, к сожалению, все было напрасно. Ни воздух взморья, ни микстуры, ни упражнения, ни растирания, ему не помогали. Прогноз доктора Шталя и консилиума троих его коллег, смотревших Карла Робертовича, неотвратимо сбывался. Да и сам он внутренне смирился с неизбежным. И вот однажды вечером, когда ему немного полегчало, Карл взял ее за руку и тихо сказал: «Милая. Пришло время нам с тобой серьезно поговорить…»

Через три дня она стала баронессой фон Гёц. Приняв при переходе в лютеранство имя Эвелина Робертовна. А еще через сутки его не стало. К утру Окса очнулась от рыданий молодой, девятнадцатилетней вдовой, обладательницей баронского титула, и пусть не то, чтобы вполне обеспеченной, но с талантливой сестрой и работающим бизнес-планом для них обеих в руках. Жизнь можно было начинать с чистого листа. И то, что на нем будет начертано, отныне зависело только от нее. Казалось бы.

Казалось бы… Поскольку в ящике секретера, в незапечатанном конверте со столичным адресом, лежало непрочитанное Оксой письмо, начинавшееся словами: «Милостивый государь, любезный Сергей Васильевич! Примите самые искренние мои поздравления по поводу окончания неправедной и горькой опалы, коей Вы подверглись два года назад. Всей душою счастлив тому, что справедливость и разум восторжествовали в вашем отношении. Но позвольте мне, бессовестному, вместо естественных, уместных поздравлений и здравиц, напомнить Вам о некоем Вашем обещании. На что толкают меня исключительно обстоятельства, для меня в данный момент окончательно катастрофические…»

Глава 8

Глава 8.

Was fur ein hubsches, susses Madchen!

Литерный экспресс «Порт-Артур — Москва», 27–29 апреля 1905-го года

— Ну, вот. Думаю, все интересное, о том как и чем я жила это время, до второй встречи с Василием Александровичем, ты теперь знаешь, — Окса зябко повела плечами, оправляя запахнутую шаль, хотя в купе было тепло. Воспоминания вслух о потерях и мытарствах легко не даются, — Кстати, как и в первый раз, встречи совершенно случайной. Я ведь приехала в столицу чтобы встретиться с господином Зубатовым, и никак не ожидала столкнуться с Балком буквально нос к носу в их парадном подъезде. Правда и он, узрев мою ошарашенную мордашку, похоже, был удивлен не меньше… Стоп. По-моему, ты мне не веришь, так ведь?.. Не веришь!! Боже мой… Какая же я была дура! Неужели Ваше сиятельство — ревнивец??

— Оксаночка, не говори глупостей. Ведь я…

— Минуточку. Я просто хочу прояснить. Господин граф, неужели Вам, в Вашу умную голову взбрело приревновать меня к своему лейтенанту, и из-за этого сплавить из Владика? Какая-нибудь завистливая стервочка, или эта польско-еврейская гадюка Жужу оболгала меня? — лицо ее зарделось румянцем, а в глазах полыхнула такая нешуточная ярость, что Петрович смутился.

— Нет что-ты, что-ты… Какая ревность? Просто тогда…

— Только не лги мне, пожалуйста. По глазам же вижу.

— А даже если бы и так. Только наше расставание тогда было вызвано не какими-то пустяшными подозрениями, но прямым приказом Алексеева. На то у наместника были резоны. Дело обернулось так, что спорить было бесполезно. Наше военное положение тогда…

— Понятно. И не интересно… «Даже если бы и так…» Ну, что-ж, тогда про Василия Александровича я тебе все расскажу, как оно было. Дабы кое-кто ничего себе не выдумывал и никаких недомолвок на эту тему между нами не оставалось. Поэтому, как ты сам любишь говорить: «маленькое лирическое отступление».

Когда «Варяг» пришел во Владивосток, к нам в заведение заявились к вечеру несколько твоих офицеров. Балк был среди них. В салоне шли обычные шуры-муры с болтовней, подмигиваниями и возлияниями, кавалеры выбирали дам. А он тем временем скоренько отвел в сторонку нашу мадам и с ней пошушукался минут пятнадцать. Тогда я и поймала на себе его взгляд. Такой, что… что аж мурашки по спине у меня побежали. ТАК мужчина не смотрит на женщину, которую хочет… И вскоре Жужелица, судя по ее умильной физиономии вполне довольная итогами торга, подвела меня к нему и указала глазами на второй этаж.

Честно говоря, я была напугана. Он совершенно не походил на всех остальных. И что ему от меня надо я понять не могла. Особо искусной в любви я тогда не была, но для разных изысков Жужу предложила бы ему кого-нибудь из китаянок. А в номере он ни слова не говоря подвел меня к окну, отдернул штору и осмотрел меня внимательно со всех сторон, словно я скотина какая на торгу. Так оглядывал на фоне закатного солнышка, что у меня уже и душа в пятки провалилась: мало ли каких извергов на свете. Но тут он неожиданно улыбнулся. Как-то спокойно, по доброму. Ласково, так только дедушка мне когда-то улыбался. И говорит: «Знаешь, а ты хорошая девочка. Я так думаю…»