«Они звучат как водевильная команда», — сказал Мейер. «Барраган и Боунс.»

«Я подкину монету», — сказал Карелла.

«Не с твоей монетой», — сказал Мейер. «Если мы подбрасываем, то используем нейтральную монету.»

«Моя монета нейтральна», — сказал Карелла.

«Нет, твоя монета кривая. У него кривая монета, малыш.»

«Я спрашиваю, старина, ты пытаешься сбежать?», — сказал Клинг и снова начал смеяться.

«У тебя есть четвертак?», — спросил Карелла.

Всё ещё смеясь, Клинг потянулся в карман. Карелла принял монету, рассмотрел обе стороны и передал её Мейеру для одобрения.

«Хорошо», — сказал Мейер, — «орёл или решка?»

«Орёл», — сказал Карелла.

Мейер подбросил монету. Она ударилась об угол стола Клинга, отлетела от него под углом, ударилась краем об пол и покатилась через всю комнату, чтобы столкнуться со стеной за кулером для воды.

Карелла и Мейер побежали через комнату. Присев на корточки возле кулера, они осмотрели монету.

«Это решка», — триумфально заявил Мейер.

«Хорошо, ты получаешь водевильного исполнителя по твоему выбору», — сказал Карелла.

«Барраган чертовски далеко в Калмз-Пойнт», — сказал Мейер. «Я выбираю Боунса.»

В некоторые дни вы не можете заработать ни цента.

Адрес Фредерика Боунса действительно был 687 Даунс, что находилось в самом сердце (или, возможно, почке) Айзолы и всего в пятнадцати минутах езды на метро от дома, где размещался участок. Мейер проехал это расстояние до центра города на своём старом побитом «Шевроле», а его жена, Сара, воспользовалась правами на вторую машину семьи, подержанный «Мерседес-Бенц». Мейер точно знал, что сказал бы его отец (упокой его душу), если бы дожил до покупки этой машины: «Ты уже покупаешь у немцев?». «Что ты за еврей?», — иногда задавался вопросом Майер.

У него не было сомнений в том, каким евреем был его отец Макс. Его отец Макс был комическим евреем. Именно Макс решил отправить своего единственного сына в жизнь с двуствольным прозвищем — Мейер Мейер, очень смешно, папаша. «Мейер Мейер, еврей в огне», — называли его дети, когда он рос в районе, где жили почти одни язычники. Он всё время пытался придумать умные насмешки, которыми можно было бы ответить. Так или иначе, «Доминик Риццо, полное дерьмо» не помогло, тем более что в тот самый день, когда у Мейера случилось поэтическое вдохновение, Доминик набросился на него с бейсбольной битой, из-за чего Мейеру пришлось наложить шесть швов на правую сторону головы, чтобы ухо не отвалилось. А в результате заявления «Патрик Кэссиди, поцелуй мою задницу» пятнадцатилетний двухсот-фунтовый Патрик гнался за двенадцатилетним сто-двадцати-фунтовым Мейером восемь кварталов, прежде чем настиг его, после чего Патрик спустил штаны, показал огромную похожую на Луну задницу и приказал Мейеру поцеловать её, если он не хочет снова получить разбитую голову хебе (этническое оскорбление для еврея — примечание переводчика). Вместо этого Мейер укусил Патрика за задницу — неспровоцированное и бесцеремонное нападение, которое мало способствовало снятию иудео-гибернийской (латинское название Ирландии — примечание переводчика) напряжённости. Вернувшись домой после этого, Мейер прополоскал рот листерином (ополаскиватель для полости рта и дёсен — примечание переводчика), но вкус ирландской задницы Патрика остался и не улучшил вкус маминых финекнейдлов (возможно, названия традиционных еврейских угощений на идиш — примечание переводчика). В тот вечер за обеденным столом его комичный отец Макс рассказал анекдот об итальянском работнике канализации, который жаловался на то, что ему нагадил еврей.

Только когда Мейеру исполнилось шестнадцать лет, а его рост составлял пять футов одиннадцать и три четверти дюйма, соседские дети перестали его обзывать. К тому времени он начал поднимать тяжести, а когда не качался железом, то работал заправщиком на местной станции технического обслуживания и мечтал поскорее набрать лишние четверть дюйма, которые сделают его шестифутовым.

Он решил, что, когда его рост достигнет шести футов, а вес — ста девяноста фунтов, он схватит Доминика и Патрика за загривки и стукнет их головами друг о друга. Он был так занят измерением себя, что не заметил, как прекратились обзывательства. Доминик Риццо поступил на флот и погиб на войне. Патрик Кэссиди стал полицейским.

Собственно, именно Патрик уговорил Мейера бросить юридическую школу и самому стать копом. Сейчас Патрик был заместителем инспектора, временно прикомандированным к офису окружного прокурора и расследующим дела об организованной преступности.

Всякий раз, сталкиваясь с Мейером, он спрашивал его, не хочет ли он посмотреть на следы зубов, которые всё ещё оставались у него ниже спины. Мейер всегда чувствовал себя неловко в его присутствии. Но он не чувствовал себя виноватым в том, что купил «Мерседес».

Он припарковал «Шевроле» в квартале от многоквартирного дома Боунса — это было самое близкое место, которое он смог найти, — и пошёл под проливным дождём к дому 687 по Даунс, опрятному коричневому строению в ряду таких же опрятных зданий. В вестибюле он поискал почтовый ящик с именем Боунса, не нашёл его и позвонил в звонок с надписью «консьерж». Дверь во внутренний вестибюль открыл белый мужчина лет пятидесяти. Мейер показал свой полицейский значок и удостоверение, и сказал, что ищет Фредерика Боунса.

«Фредди Боунса, да?» — сказал управляющий. «Вы просто разминулись с ним.»

«На сколько?», — спросил Мейер.

«На три месяца!», — сказал управляющий и разразился хохотом. Зубы у него были в табачном налёте, на щеках и подбородке красовалась всклокоченная трёхдневная борода. Он громко гоготал в коридоре и, казалось, был поражён тем, что Мейер не разделяет его веселья.

«Переехал, да?», — спросил Мейер.

«Уехал», — сказал управляющий и снова разразился хохотом.

«Куда?», — спросил Мейер.