Отдохнув, Ольга поднялась, взяла леску и вошла в дом. Ноги подчинялись плохо, но обратно она шла без палки. Нужно было затопить печь и подождать пока черная пещера раскалится до красна, потом налить воды в чугунок и бросить туда картошку и кусок мяса. Ольга заранее поставила чугунок у печи, подумав, что может не хватить сил нести его полным.

Кочергой она помешивала уголья, кочерга была страшно тяжелой.

Она поела, совсем немного, но сразу почувствовала себя лучше. Голода не было, была лишь воля и знание необходимости.

Посидев неподвижно около часа (простые ходики со смеющимся медведем перестали тики-тикать, опутилась гирька. Ходики: несколько зубчатых желтых колес и деревянная пластина с рисунком, вот и все), просидев этот час, она поела снова с тем же сознанием необходимости, взяла леску и пошла в комнату. Там она села на диван (тот самый, на призраке которого ночью сидел ОН) и принялась распутывать. И сразу поняла как нелегко это будет.

Вначале она нашла конец лесы и стала продевать его в петли, но нить была упругой, живой, играющей и, распутанная, стягивалась петлями снова. Тогда Ольга закрепила освобожденный конец за ручку дивана и стала последовательно продевать петли одна в одну. Дело пошло быстрее и правильнее, она даже увлеклась и не заметила, как опустился вечер – накрыл колпаком. Болели глаза и снова впускали потусторонние пятна, поэтому Ольга пошла в кухню и поела оставшегося. В кухне было тепло; огромная каменная печь еще не остыла. Леску можно было бы распутать до утра, в ней было еще часов на десять непрерывной работы, но пальцы слушались плохо, будто чуть примороженные, и Ольга отложила дело до утра. Какая разница когда умирать, если впереди пустая вечность?

Ночью она снова вызвала призрак сына и неотзывчивый призрак снова сел распутывать леску, как будто в этом был какой-то смысл. Может быть там, в его мире, смысл становился совсем другим. Ольга решила, что обязательно закончит работу, если ее сын так упорно стремится к этому. А после можно будет спокойно умереть. В любом случае она должна исполнить подсказку, которой она не понимает.

В эту ночь ей удалось уснуть, под утро.

Когда она проснулась, был неранний очень солнечный день, из тех дней, котрым всегда радуешься из самой своей глубины.

Она сразу вспомнила о леске и представила сегодня: сегодня закончить, а потом… Пусть все закончится скорее.

Но за ночь леска, непрочно привязанная, сумела отцепиться от дивана и снова свернулась в привычную путаницу. В этот раз Ольга привязала ее накрепко и решила не отступать, пока работа не будет сделана. Как автомат, она проделала ежедневные мелочи, приготовила еду, подняла гирьку в ходиках.

Над морем собирались тучи, но не спешили приближаться, а грудились на полпути от горизонта.

Только к полудню она смогла приняться за работу. Теперь она работала быстрее, найдя простую тактику: аккуратно вынимать петлю из петли и не делать ничего другого, даже если кажется, что нужно. Постепенно из невозможной груды появлялись длинные свободные исключения, Ольга аккуратно раскладывала их на полу. Когда стало холодно, она протопила печь, и снова вернулась к простой работе. День отгорел.

Где-то посреди гулкой ночи она закончила, крепко привязала второй конец и упала на кровать. Кровать все еще не существовала, но начинала приобретать легкую вещественную плотность. Ей снилась леска: бесчисленные петли, извивы, изгибы, полузатянутые узелки, готовые затянуться намертво при неверном движении пальцев. Олег был где-то рядом, невидимый, но говоривший ей насмешливо, что ничего не выйдет. И она сердилась на него, как, бывало часто, сердилась на самом деле. Несколько раз за ночь она просыпалась и в темноте комнаты плавали неуместные видения: хорошо дрессированная белая собака несла на шее тяжелое колесо, муравейник поедал огромную желтую муху, уже мертвую, распускались, жирно блестя, быстрые весенние листья.

Проснувшись, она вспомнила, что пора снова одеваться к собственным похоронам (мертвые должны выглядеть красиво), и проверила мысленно, не забыла ли чего. Наверное, нужно оставить дом в порядке, прибрать в комнатах, может быть, даже оставить записку, все обьясняющую. Но кому и зачем? Не хотелось вставать и что-либо делать. Новый день снова был долог как вечность, он вместит в себя сколько угодно жизни, ненастоящей, и одну настоящую смерть. Правда, она уже не спешила умирать.

Без особого удивления она заметила, что леска запутана снова. Оба ее конца оставались привязанными к диванчику, но средина, видимо, привыкшая за годы к запутанности, вернулась в свое обычное состояние. Просто нужно было намотать все на палку, но вечером Ольга забыла это сделать. Казалось, леска имеет свой характер и свою собственную жизнь, но Ольга знала, что только казалось.

В этот день она снова проделала ту же самую работу уже без особого труда, зная наизусть многие петли, и успела до позднего вечера. Пустые комнаты начинали заполняться мерцающими образами вещей, тех же, что были при Олеге. Вещи еще не были по-настоящему материальны, но уже можно было снять с крючка платье или пальто, вынести ведро золы или посмотреться в зеркало. Закончив, она намотала леску на гладкую палку и прочно связала концы. Теперь ничего не могло случиться. Значит, завтра.

Рано утром она проснулась от стука в калитку. На мгновение сверкнула надежда: из тех надежд, что возможны только между сном и явью, но вот непрочная грань пройдена, будто лопнул радужный пузырек – только пустота.

Ольга впустила гостей. Это были двое мужчин без лиц – один светловолосый, другой носатый. Носатый намного старше. Люди без лиц отдохнули, благодарно сьели приготовленное, рассказывая о себе. Ольга слушала и удивлялась тому, как могут эти люди говорить без слов. Их речь ничего не значила, и не могла значить, но когда Ольга отвечала, в ее голосе тоже не было слов, и ее речь тоже ничего не значила. Но обе незначимости ухитрялись попадать в такт и избегать недоразумений. Иногда Ольга усилием мысли разбивала лед и окуналась в поток речи, и узнавала несколько слов, но это было так тяжело и так ненужно.